Стародум
Шрифт:
Вот и девушка меня проверяет. Но я, как назло, совсем не помню, что говорил окружающим, когда прощался.
Девушка сильнее давит ножом в живот.
— Маму твою как звали? — спрашивает.
— Не хочу это вспоминать.
— И всё ж?
— Душана.
Клинок, направленный в живот, медленно опускается. Светозара бросается на плечи, и мы с ней долго обнимаемся. Отстранившись, она сильно бьёт меня кулаком в плечо. Больно, между прочим! Пусть она и худая как тростинка, но болевые точки знает.
— Ты какого рожна
— Задержался, — говорю.
— Задержался он… я уже собиралась мужиков идти собирать, чтобы за тобой идти, да Мелентий велел не носиться.
— Давно сидишь?
— Со вчерашнего вечера поди — переживала за балбеса.
Давайте я расскажу о своей подруге Светозаре. Мы с ней с самого детства знакомы, дружим ещё с тех времён, когда ходить не умели и агукали вместо речи человеческой. Между нами нет вообще никаких тайн, мы как брат и сестра, только кровь разная… ну, настолько разная, насколько она вообще может быть в одном селе.
Это я хожу за целебными травами, когда она болеет. Это она каждый день приходила ко мне, чтобы плакать вместе, когда моя мама умерла.
У меня много друзей в селе, но она — ближайшая. Умная, понимающая, из тех людей, что не может усидеть на месте: всегда нужно куда-то идти и что-то делать. Если что-то происходит в Вещем, это обязательно случается с её участием.
Светозара получила силу под стать своему имени — огнём управлять. Девушка может костёр зажечь, не прикасаясь к поленьям, и точно так же его унять. Подходящее умение для волхва — она из почитателей старых богов.
— Из-за чего задержался? — спрашивает.
— Это на самом деле забавная история, началась ещё два дня назад.
Принимаюсь рассказывать ей всю историю моего путешествия в город за серпом. Особое внимание уделил тому, как уделал Митьку Седого. И уже в самом конце упомянул про девушку, сидевшую в клетке. И про меч, который у меня появился в руках сам собой.
— Хочешь сказать, что та девушка — и есть меч?
— Вроде того.
— Звучит… странно.
— Видали и страннее, — говорю.
— Это да.
Создаю в руке меч и протягиваю Светозаре, однако девушка рассматривает его со стороны, не притрагиваясь.
Девушка задаёт ещё несколько вопросов, заинтересовавшись более всего людьми в масках. Вроде как она слыхала, что ими управляет сам Юрий Михайлович — Великий Князь Новгородский. Будто бы они исполняют всё, что он попросит, даже задницу после туалета ему подмывают.
— Надеюсь трупоеды их сожрут ночью, — вздыхает Светозара.
— Конечно сожрут. Мертвецы в лесу долго лежать не будут.
Днём трупоедов не сыскать, но ночью они вылазят из пещер и берлог, лазят по лесам и нападают на всех, кто посмел выйти за пределы деревни. Если есть с собой факел — сможешь отогнать. Нет — сам виноват. Трупоеды — звери, умершие и восставшие снова. Едят всё, что встретят, и друг друга.
Девушка
Я же иду к старейшине — Ратмиру, чтобы отдать серп. Его на месте не оказалось — ушёл в лес по грибы с мужиками, зато оказалась жена. Ей я и передал новый инструмент, наказав не прикасаться к нему.
Наше село — не простое село. Лет двести назад его построила дружина князя Стародума. Это было не просто место для жизни крестьян, а обиталище воинов. Ратной сотни. Никто на нас не нападал, никто не грабил: мы всегда были боевым селом.
Но всё изменилось.
Уже двадцать лет, как нет Стародума и его князя. За последние годы от нашей ратной сотни осталось только тридцать стариков, но сотник Ратмир по-прежнему считается и сотником, и старейшиной Вещего.
Возвращаюсь домой.
Мой папаня Федот — мельник. Я — сын мельника. Поэтому мы живём в небольшом деревянном доме, пристроенном к мельнице у реки. У нас нет ни коров, ни лошади, зато много кур. Тут же на дворе располагается основной деревенский амбар с зерном. Здесь же я пеку хлеб и делаю пиво.
Лучшее место на Новгородской земле.
Обожаю свой дом.
А призвание своё — ещё больше.
У дома меня встречает Ермиония, соседская дочурка-подросток. Вся в крови и зарёванная.
— Ты чего? — спрашиваю, подбегая к девочке. — Неужто бандиты порезали?
— Н… не…
Хнычет, не может собраться.
— Тогда что? Почему ты вся в крови?
— Нашего пса… Жука… на дороге в… волки подрали.
Возле неё появляется несколько метающихся из стороны в сторону коричневых духов отчаяния, похожих на колючие листья осота.
Вот оно как.
Мой батя — известный целитель. Со всех ближайших деревень к нему сходятся хвори лечить. Как началась эпоха безумия, и люди силу получили, батя обнаружил, что может прикосновением раны заживлять, да головную боль убирать. Так и стало это его первым делом: чуть не каждый день к нему приходят сами и домашних зверушек проводят, коли они себя плохо чувствуют.
И пса порванного он тоже вылечит — не впервой.
В итоге мельницей занимаюсь только я. Папаня то людей лечит, то путешественников на подворье кормит.
— Обожди маленько, — говорю. — Вернём тебе твоего Жука.
Вместо того, чтобы обрадоваться и успокоиться, Ермиония ревёт ещё сильнее — бабы, что с них взять.
— Ну всё, хорош реветь. Иди лучше домой и умойся, чтобы людей не пугать.
— Н… не пойду. Жука буду ждать.
— Жди, коли надобно.
Захожу в дом и вижу ужасающее: от соседского пса остались только лоскуты. В нём невозможно опознать, каким животным оно было при жизни: остались лишь кости да кровавая шерсть. Я-то думал, он поцапался с волком, пока коров сторожил; лапу прокусили или за шею цапнули, а тут такое. Жук, должно быть, на целую стаю наткнулся — только так можно объяснить его состояние.