Старшая сестра

Яхиро Фуми

– Обморозила, и кожа потрескалась, очень больно. Когда взвешиваю конняку или тофу, [1] еще могу терпеть, а вот соленое – ну мочи нет, так жжет от соли.

Глаза у сестры были грустные-прегрустные; она все время потирала руки.

– Надо помазать ментолом, – посоветовала я.

– Мазала – не помогает. Руки все время в воде – то стираю, то готовлю. Никак не проходит.

Я опасливо дотронулась до ее рук. Кисти загрубели и вспухли. Казалось, они горят, а на самом деле были холодны как лед.

Я не удержалась и подышала на них, стараясь отогреть.

1

Тофу – соевый творог.

– Греешь? – тихонько засмеялась сестра.

Я сжала вспухшие руки сестры своими маленькими ладошками и долго дышала на них. Но они так и оставались ледяными, а белый парок изо рта уносил ветер.

Мечта

Сойдя с поезда в Готодзи, я пересекла станционную площадь и, как и говорила сестра, оказалась на оживленной улице, ведущей направо.

Готодзи – маленький городок неподалеку от Итоды и шахты Окадзаки. В отличие от нашего захолустного городка в Готодзи было четыре кинотеатра и небольшой театр. В этом театре частенько выступали известные певцы, такие, например, как Ёсио Табата и Цудзуко Сугавара. Был в Готодзи и колледж, и городская библиотека, и биржа труда. А на торговых улицах и в веселых кварталах царило такое оживление, что нашему городишке и не снилось.

Сестре исполнилось 18 лет, и она работала в патинко. [2] Около года назад она ушла из овощной лавки и поступила в химчистку – туда ее устроила мать, – но через полгода она уволилась и оттуда. Потом сестра работала в столовой неподалеку от станции, но через четыре месяца вернулась домой и сказала, что поедет искать работу в Готодзи.

– Итода – деревня, и ничего хорошего здесь нет. Я сама поеду в Готодзи на биржу труда и найду хорошее место, – с вызовом сказала она, надела выходное пальто и ушла.

2

Патинко – зал игральных автоматов.

Однако, когда я вернулась домой из школы, сестра в пальто, ссутулившись, одиноко сидела в углу, заваленном яркими искусственными цветами. Тут же среди цветов сидел, скрестив ноги и низко опустив голову, брат Кунио в теплом кимоно, из дыр которого повылезла вата, и усердно работал.

Его наконец выписали из больницы, но он так и не поправился, вот и подрабатывал на дому, мастерил цветы.

На расползшихся татами грудой были навалены готовые красные и желтые цветочки. От этих ядовито-ярких цветов еще более убогим выглядел наш унылый дом, где не было даже шкафа или радиоприемника.

Брат тихонько мурлыкал себе под нос, слушая соседское радио: «Забытое раскаяние проснется, и старая мука оживет». Это была любимая песня брата – «Вернувшееся судно», – которую пел Ёсио Табата. Мастеря цветы, брат то и дело грел руки над стоявшей рядом маленькой печуркой.

Я положила школьную сумку, сшитую

из фуросики, на ящик из-под яблок, служивший нам столом, и спросила:

– Ну что там на бирже?

– Народу – тьма, все ищут работу – много шахт кругом позакрывали.

– Ну а ты нашла себе что-нибудь?

– Больше я туда не пойду, – мрачно отрезала сестра, засунув руки в карманы пальто.

– Почему?

– Этот чиновник делал из меня дуру.

– Как?

– Я, дескать, школу еще не кончила! Говорит, таким недоучкам нигде работы не найти; в служанки и то не возьмут. Негодяй!

Сестра на чем свет ругала служащего биржи, изливая гнев и досаду.

Вспоминая все эти события, происходившие полгода назад, я шла по улицам Готодзи. На другой день после своей неудачной поездки сестра снова отправилась в Готодзи и устроилась в патинко.

Здание патинко находилось за кинотеатром, недалеко от станции. У кинотеатра я замедлила шаг, чтобы рассмотреть яркую афишу с Хидэко Такаминэ в фильме «Возвращение Кармен». С афиши улыбались Хидэко Такаминэ и Тосико Кобаяси в шикарных шляпках, под зонтиками с оборками. На витрине висели фотографии кадров из фильма. Я с интересом разглядывала их. Ведь мы с сестрой собирались посмотреть этот фильм.

Она прислала открытку, где писала, что в воскресенье сможет взять выходной, и приглашала меня в кино, вот я и приехала.

Возле патинко стояли два венка по случаю открытия нового игрального зала, а на стеклянных дверях была приклеена бумажка с объявлением о приеме на работу девушек.

Я толкнула стеклянную дверь и вошла внутрь. От духоты и табачного дыма перехватило дыхание. Играющие сидели в ряд как приклеенные и запускали шарики. В зале стоял грохот от шариков и оглушительно играла музыка.

– Сэцуко! – донесся откуда-то голос сестры.

Я подняла голову и увидела, что сестра улыбается мне из-за фанерной перегородки, возвышающейся над автоматами. Интересно, дали ли ей выходной? Я прошла в игральный зал.

Сестра молча поманила меня рукой и, опустив голову, пошла вдоль перегородки. Над фанерной стенкой виднелась лишь ее голова.

– Сэцуко, сюда.

Сестра выглянула из маленькой дверцы за автоматами. Я не видела ее два месяца – поступив в патинко, она не приезжала домой даже на выходные. Лицо ее было слегка подкрашено, на губах помада. Волосы были завиты, к форменному халатику с коротким рукавом приколота брошка – божья коровка.

– Входи, быстрее.

Сестра заметила, что я внимательно разглядываю ее, и засмеялась. Она очень похорошела, и вид у нее был веселый.

– Ты взяла выходной? – спросила я, скидывая туфли.

– Ничего не вышло. Напарница заболела, и пришлось заменить ее. Жаль, не сможем пойти в кино.

Сестра закрыла дверь на ключ.

– Это ничего, что я вошла сюда?

– Ничего-ничего, – ответила сестра и погасила красную лампочку на ближайшем автомате. Потом кончиками пальцев быстро покрутила ручку на задней стенке, и я услышала, как шарики, застрявшие в верхнем желобке, с шумом покатились и упали в коробку с другой стороны автомата.