Старшая сестра

Яхиро Фуми

Значит, не удалось ей достать денег, подумала я и тоже молча уткнулась в тарелку. Только брат, который ничего не знал, без умолку болтал о тапочках.

Сразу после ужина мать, как обычно, уселась за шитье под электрической лампочкой без абажура. Я пододвинула к ней маленькую печку, поставила на нее чайник и принялась убирать посуду.

Хидэо ушел к приятелю одолжить ножик для урока труда.

Я сполоснула посуду, промыла рис на завтрак, сходила к колонке за водой и, наполнив ведра, вернулась в комнату.

Мать окликнула

меня.

– Что? – спросила я, задвигая сёдзи, присела рядом и протянула руки над печкой.

– Завтра утром по пути в школу зайдешь на почту и пошлешь телеграмму Ко-тян, – сказала мать, продолжая шить.

– Телеграмму? Какую телеграмму? – спросила я, потирая руки.

– Напиши: Кунио при смерти.

– Кунио правда умирает? – испугалась я.

– Пусть бросает свое патинко. Если в телеграмме написано «при смерти», ее легко отпустят, – не унималась мать.

– Зачем тебе надо, чтоб сестра ушла с работы?

Я никак не могла понять, куда она клонит.

Ничего не ответив, она упрямо сжала губы и продолжала шить.

Куда она хочет пристроить сестру, когда та уйдет из патинко? Я так и впилась глазами в непривычно холодный, неприступный профиль матери. И вспоминала, как она вернулась домой, погруженная в какие-то мрачные мысли, как ела, не проронив ни слова.

Верно, ей не удалось занять денег у Таминэ. Это уж точно, подумала я. А раз так, что же тогда? Я дошла, размышляя, до этого места и вдруг так и ахнула. Я поняла! И снова пристально посмотрела на мать.

Ее угрюмый взгляд по-прежнему не отрывался от иголки.

Я ужаснулась. Мать с Таминэ собираются продать сестру в один веселый дом [3] в Симоно-сэки. Таминэ не только давал деньги под проценты, но и зарабатывал другим грязным делом – поставлял женщин в увеселительные заведения. Разговоры об этом я слышала в нашем поселке. Даже до меня, школьницы, доходили слухи о том, что кто-то взял в долг у Таминэ и, не сумев вернуть деньги, продал дочь и жену. Это были не просто разговоры, я потом узнала, кого продали в этот веселый дом в Симоносэки, куда вели яркие красно-золотые ворота в китайском стиле.

3

Вскоре после войны проституция была запрещена, но продолжала процветать под вывеской увеселительных заведений и турецких бань.

Наверняка Таминэ сказал матери, что денег он ей дать не может, но если та согласится отдать дочь в Симоносэки, то он постарается ей посодействовать. В прошлый раз, дав нам денег в долг, он вместо процентов забрал сестру к себе к няньки. Потому-то, наверно, вспомнив, какая она красивая и молодая, он заговорил о ней с матерью.

Я задумалась: что же сделать, чтобы не отдавать сестру в Симоносэки? Отойдя от печки, я подсела к матери:

– Мам, послушай.

Мать молча подняла лицо и с подозрением покосилась на меня.

Я

придвинулась к ней и очень серьезно сказала:

– Через четыре месяца я кончу школу. Пойду учиться в какую-нибудь швейную мастерскую, выучусь, буду много зарабатывать. Не забирай сестру из патинко, ладно?

– Ну что ты мелешь! – недовольно отмахнулась мать, а я, не помня себя, теребила лежавший у нее на коленях кусок материи для хаори.

– И я могу работать там же, в патинко, где сестра. Вдвоем мы будем зарабатывать много денег. Давай так и сделаем, а?

– Ну чего ты болтаешь? Никак в толк не возьму, о чем ты говоришь.

Мать сделала вид, будто действительно ничего не понимает, и нарочито медленно поправила подставку для шитья.

– Не понимаешь? Тебе же Таминэ предложил отправить сестру в Симоносэки! Я все поняла! – возмущенно выпалила я, и мать, сердито взглянув на меня, вдруг сказала:

– Ничего не поделаешь. Кунио надо класть в больницу. Да и долгов у нас полно. А где ты будешь работать, когда кончишь школу, – в патинко или где еще, – об этом рано говорить. Некуда нам деваться, и я решила: Ко-тян поедет в Симоносэки.

На следующее утро я пошла на почту, послала телеграмму и тут же отправилась в школу. Но я все время думала о сестре, и никакая учеба не шла мне в голову.

Вечером я примчалась домой и увидела, что сестра одиноко сидит у печки, даже не сняв пальто.

Знает ли она, в чем дело? Я с тяжелым сердцем вошла в комнату, боясь посмотреть ей в глаза.

– Сестрица, ты приехала? – задала я дурацкий вопрос – и так же ясно! – и бросила школьную сумку на «стол».

Сестра без улыбки взглянула на меня:

– Я ездила в больницу, к Кунио.

– Да? Ну и как он?

Я все избегала встретиться с сестрой взглядом.

– Исхудал, на себя не похож, – вздохнула сестра, открыв дверцу в печке и раздувая огонь.

Я повесила пальто на гвоздь.

– Я тоже поеду к нему в это воскресенье.

– Съезди.

– А где мама? – спросила я, надевая фартук.

– В Готодзи. Поехала взять мои вещи и жалованье.

Вот оно что. Значит, сестра согласилась ехать в Симоносэки? С горьким отчаянием я опустила голову и стала медленно завязывать тесемки фартука. Опустив глаза, я выскользнула из комнаты и задвинула сёдзи.

– Сэцуко, – позвала сестра.

– Что? – спросила я, ставя на пол ведро с водой.

– Пойди-ка сюда.

Я подошла к сестре.

Она притянула меня к себе, заглянула мне в лицо и как-то виновато спросила:

– Почему ты все время прячешь от меня глаза?

– Что? – переспросила я, но тут же снова отвела взгляд в сторону.

– Ты все знаешь? – спросила она недовольно.

Я молча потупилась.

– Ведь знаешь? – в голосе у сестры прозвучала нежность, и она схватила меня за руки. Меня захлестнуло теплом, исходившим от ее рук, они жгли меня даже через рукава свитера. Я отчаянно прижалась к ее груди.