Стая
Шрифт:
— Мне же лучше знать.
В голове Йохансона что-то щёлкнуло. Как сломанный диапроектор. Направляющие полозья пытаются захватить картинку и соскальзывают.
Почему Оливейра спросила его об этом?
Они остановились перед дверью лаборатории, и Рубин набрал цифровой код. Когда он вошёл, Оливейра тихо сказала Йохансону:
— Эй, в чём дело? Вы же были твёрдо уверены, что вчера ночью видели его.
Йохансон уставился на неё:
— В чём я был уверен?
— Когда мы с вами сидели на ящике, — шепнула Оливейра. — Вы сказали,
Щёлк. Полозья снова попытались захватить картинку. Щёлк.
Его голова была набита ватой. Они пили вино, это он помнил. И потом он… что видел? Щёлк. Оливейра подняла брови.
— Ну… — сказала она, входя. — Кажется, вспомнили?!
Нейронный компьютер
Они сидели в JIC перед компьютером Уивер.
— Смотри, — объясняла она. — Это дело с кодировкой даёт нам новую исходную точку.
Эневек кивнул:
— Клетки не все одинаковы. Они не как нейроны.
— И дело не только в способе, как они связаны друг с другом. Может, в кодировке ДНК и лежит ключ к слиянию клеток.
— Нет. Слияние вызвано чем-то другим. Чем-то дальнодействующим.
— Вчера мы договорились до запаха.
— О’кей, — сказал Эневек. — Попробуй. Программируй так, что они производят некое пахучее вещество, которое сигнализирует о слиянии.
Уивер задумалась. Потом позвонила по местному телефону в лабораторию:
— Сигур? Привет! Мы сидим над симуляцией. Не возникло ли у вас за это время идеи, как клетки сплавляются между собой? — Некоторое время она выслушивала ответ. — Вот именно. Мы попробуем. Держи меня в курсе.
— Что он сказал? — спросил Эневек.
— Они пробуют фазовый тест. Хотят заставить желе распасться, а потом снова слиться.
— Значит, они тоже думают, что клетки издают запах?
— Да. — Уивер наморщила лоб. — Вопрос в том, какая клетка начинает процесс? И почему? Кто-то же должен вызвать цепную реакцию.
— Генетическая программа. Лишь определённые клетки могут запускать процесс слияния.
— Часть мозга, которая может больше, чем все остальные… — размышляла Уивер. — Хм, это подкупает. И всё же этого как-то недостаточно.
— Погоди! Может, мы на неверном пути. Мы исходим из того, что эти клетки вместе образуют большой мозг.
— Я убеждена, что так и есть.
— Я тоже. Но я только что подумал, что… — Эневек лихорадочно соображал. — Тебе не кажется странным, что они отличаются друг от друга? Мне пришла в голову возможная причина для такого кодирования. Кто-то программирует их ДНК, чтобы они могли выполнять специфические задания. Но если это так — тогда каждая из этих клеток сама себе мозг. — Он продолжал размышлять, но не имел ни малейшего представления, как это может происходить. — Это означало бы, что ДНК каждой клетки и есть её мозг.
— ДНК, которая может думать?
— Вроде того.
— Тогда она должна быть
Она была права. Это ересь. Потребовалась бы совершенно новая биохимия. Чего не могло быть.
Но если бы всё-таки это функционировало… Фантастика!
— Ещё раз, как обучается нейронный компьютер? — спросил он.
— Посредством всё более сложных одновременных вычислений. С опытом растёт число альтернатив действия.
— И как он всё это запоминает?
— Да сохраняет и всё.
— Для этого каждая единица должна иметь в своём распоряжении площадку памяти. В сплетении площадок памяти возникает искусственный разум.
— Куда ты клонишь?
Эневек стал объяснять. Она слушала, время от времени отрицательно мотала головой и просила объяснить ещё раз.
— Ты заново переписываешь биологию, насколько я понимаю.
— Правильно. Тем не менее, могла бы ты запрограммировать процесс, который протекал бы подобным образом? Хотя бы кусочек процесса.
— Кусочек — всё равно много. Ну ты даёшь, Леон! Что за сумасшедшая теория! Но хорошо. О’кей. Я попробую.
Она потянулась. Засветились золотые волоски на её загорелых руках. Под тканью майки обозначились мышцы. Эневек подумал, как ему нравится эта широкоплечая, компактная девушка.
В ту же минуту она взглянула на него.
— Но тебе это будет кой-чего стоить, — угрожающе сказала она.
— Ну, говори, чего.
— Спины и плеч. Расслабляющий массаж. — Она ухмыльнулась. — Причём плата — вперёд. Пока я программирую.
Эневек был потрясён. Имела его теория какой-то смысл или нет — было уже не так важно. Главное, она себя окупала.
Рубин
К обеду все собрались в офицерской кают-компании. Состояние Йохансона между тем улучшилось. Они с Оливейра очень хорошо понимали друг друга и не особенно огорчились, когда Рубин отказался идти на обед, заявив, что не чувствует голода после мигрени.
— Пойду прогуляюсь по «крыше», — сказал он, стараясь всем своим видом вызвать сострадание.
— Смотрите, осторожнее, — улыбнулся Йохансон. — Здесь легко оступиться.
— Не беспокойтесь, — ответил Рубин. А сам подумал: знал бы ты, как я осторожен! — Буду держаться от края подальше.
— Вы нам ещё понадобитесь, Мик.
— Ещё бы, — тихо сказала Оливейра, и он услышал. Ах, так? Рубин сжал кулаки. Они тут, наверное, языки себе истрепали, перемывая ему косточки. Но он своё возьмёт. Заслугу спасения человечества запишут на его счёт. Он достаточно долго ждал, чтобы выйти из тени ЦРУ. Как только эта миссия будет позади, не останется никаких оснований прятать от мира его достижения. Когда не будут действовать больше никакие подписки о неразглашении, он сможет опубликовать всё — и получит признание.