Стая
Шрифт:
— Ладно тебе его мусолить! Он уж давно другой, не служит ни в какой милиции…
Слушать это нисколь не было интересно, и Вовка встал.
Мгновенно и шепоты стихли.
— А ты куда это, сыно-ок? — спросила мамка первою.
— А на двор…
— Ведро в сенках стоит! — уже приказала мамка. — Нечего на дворе делать!
«Эх, уж и Ночку-то всю разделили! — вздохнул Вовка со зла, что ему приказали на двор не выходить, и ничего матери вслух отвечать не стал. Из упрямства решил было идти все же во двор, но про телик вспомнил, и так приятно стало, что самому упрямиться расхотелось. Он постоял в сенках над ведерком, воображая
— Ты чего это здесь запал? — услыхал Вовка папкин голос и папкины шаги в кухне.
— Папка! — спросил Вовка, когда просунулся в сенки. — А «Рекорды» правда, что самые лучшие?
— Каки таки рекорды-то?
— Да про телики я!
— Спать иди! — строго распорядился на это папка и, пройдя в сенки, вытолкал Вовку на кухню. — Телевизоры он захотел! Еще, может, и легковушку попросишь?
— Вот бы здорово! Только мотики, пап, как у дяди Ивана, лучше! На их ведь всюду проскочишь, да и дешевше они стоят!
Папка затворил дверь, и Вовке не осталось ничего другого, как во всю прыть припустить до постели.
С головою укутался он в одеялко, одно только ухо для разведки выставил и замер. Обождал, когда папка воротится, надеясь, что, может, снова повезет услыхать, о чем они шептаться будут. Но теперь отец с матерью лежали отчего-то тихо. «А не верят, что я сплю!» — сообразил Вовка и чуток прохрапел. Однако папка с мамкой все равно шептаться не начинали. Вовка тогда захрапел бойче.
— Спит, слышь? — поверила наконец мамка.
— Ну да! — про уловку догадался папка. — Как же, спит!
— А чего… За день устряпался!
— Я тебе так сейчас похраплю! — пригрозил папка в полный голос. И у Вовки самопроизвольно дыхание перехватило, и весь он съежился и затих. — Вон, слышь, как он спит! — победно проворчал папка, кашлянул, и кровать под ним скрипнула…
Утром Вовка проснулся хотя и рано, да сразу же понял, что все ушли и он теперь остался в доме один.
Дурачась, скаканул он первым делом на папкину с мамкой постель, застилать которую ему вменялось в обязанность, пока каникулы были. Но вдруг вспомнил ночной разговор про телевизор и лег тихо, оглядывая комнату и стараясь угадать, куда телик поставят, когда его купят. Сам же он определил ему местечко в уголке, так чтобы можно было глядеть передачи с обеих кроватей. «Спишь и видишь!» — едва заключил он, как услыхал под окошком соседкин голос.
— Орловы-те, никак, тоже свою коровенку продали! — кому-то сообщала соседка. — Вон Ночка-то ихняя прикатила. С подсобовского, должно. И у всех так-то, кто попродавал. Прикатывают взад обратно домой первые дни.
— А чего? — согласился другой голос. — Там с утра-то, поди, не кормют, а в лес пораньше гонют, чтоб на дармовщинку. А она, дармовщинка-то, известно какая! Вот которые, кого продали, и прибегают когда!
— Да-а, трав нынче нету. Сушь-сухотка, пожгло все, — согласилась соседка со всем известным. — Вовки-то ихнего дома, что ли, нету? Надо бы, может, к Нинке в столовую сбегать, чтоб обратно уганивали?
В это время и Ночка промычала, свой голос подав.
— А ты ворота-те, ворота сперва пошевели! — посоветовал другой голос. — Может, и открыты они или поддадутся? На двор бы только впустить, а то скотина — она и есть скотина: убредет или еще
— А и правду, разве что так… — согласная, ответила соседка, и затем Вовка услыхал, как ворота соскрипнули, а следом и Ночка вошла, как тяжелое чего-то во двор въехало.
Во дворе еще немного потоптались и наконец постучали в дверь. Вовка полежал в постели, не отзываясь, поддавшись вдруг хитрому, внезапно придуманному расчету, пока со двора не ушли прочь. Лишь тогда осторожно выглянул он в окошко. Соседка к себе на усадьбу возвращалась, а другую собеседницу, которую Вовка никак по голосу не узнал, нигде что-то видно не было.
«Ночка воротилась!» — вздохнул он тоскливо.
Вышел на крыльцо. Увидев его, Ночка вдруг промычала, дохнув навстречу молочным своим нутром, и, вытягивая морду, ступила вперед. Вовка в чем был с крыльца скатился, пощекотал, поласкал-погладил Ночкино горло, и Ночка, жмурясь, подступила еще ближе и слаже еще вытянулась.
— Но-очка! — тихо произнес Вовка, а Ночка открыла глаз и снова его закрыла тотчас, будто за ласки и добро благодаря и говоря при этом как бы, чтоб он лучше-то всего помалкивал: к чему тут сейчас всяко-разные слова, когда и так про все оно понятно? Вовка почесал на лбу белую Ночкину звездочку, а Ночка низко морду вытянула и промычала вновь.
— А есть хочет! — вслух сообразил Вовка, вспомнив соседкины речи, и в избу заторопился. — Сейчас… сейчас я, Ночка! Потерпи чуток…
Он сразу промчал на кухню. Ведро, в каком обычно-то мамка готовила Ночке пойло, хлебушка кроша, картошки и разной зелени, стояло на печи нынче кверху донышком, уже снаружи отчищенное и изнутри отмытое да отскобленное. Вовка достал хлебца. Полбулки — всего, что и отыскалось-то. В чугунке на припечке оказалось полно сваренных в кожуре картошек для кур, а на подоконнике стояла литровая банка вчерашнего молока. Вовка накрошил в ведро картошек и хлебца, полбанки молока отлил, разбавил все это водой и стремглав явился к Ночке. Она все этак же у крыльца стояла. Он мимо нее промчал в стайку, и Ночка медленно прошла за ним, обмахиваясь метелкой хвоста.
Вовка глядел, как она ест, грузно шевеля крутыми боками, как то и дело подымает от ведра мокрую морду и шевелит губами, с которых обратно стекает, и как сыто-дурными, покойными становятся карие Ночкины глаза. Но вот Ночка все выхлебала, отступила от ведра вбок и, стукаясь мослами, повалилась на пол. Вовка вытащил из кормушки вчерашнюю, курами обклеванную репу и положил ее перед Ночкой. А во влажной прохладности стайки опять зазудели слепни, и Ночка захлесталась хвостом. Вовка тихо погладил Ночку, замечая, что вся шерсть у нее в паутинках нынче, в веточках, в репьях.
«Бежала! — сообразил он. — Через все шла! Потому как домой. Ее продали, разделили всю уже, а она вот не понимает. Не верит ведь, что с нею так смогли обойтися. Ведь никак не верит! Эх, Ночка…»
И так стало ему неловко от этой Ночкиной преданности, что он и сам чуть было не заплакал. А следом и еще представил вдруг Ночку в подсобовском стаде среди высоких, быстрых, потому как вечно голодных, и рогастых казенных коров, которые, накланиваясь, грозятся Ночке, отгоняя ее на исщипанное от сочняка, где сами лакомятся. И Ночка хочет не хочет, а бредет за ними по их лепешкам, по издавленной ихними копытами земельке, с которой после них и обкусывать-то нечего. И шевельнулось тотчас: «А мы-то? Телик купим, ботинки на микропоре… Эх!»