Стая
Шрифт:
— Сейчас… сейчас я, Ночка! — вспомнив свой хитрый расчет, пробормотал Вовка вслух, замечая, что сам все еще в том, в чем и спал, — в трусах одних. Он быстро поднялся с коленок, измазавшихся в зеленом, будто затравянившихся. И в этот раз сказал уже твердое: — Нет, не отдам! Угоню! Уйдем сейчас, погоди, Ночка. Вовсе уйдем. Я такие места знаю, где никто нас не отыщет… — И Вовка кинулся в дом, сладко обмирая от смелости только что принятого к исполнению решения и гордясь собою, своей решимостью и своею Ночке верностью.
«Не то что все они! Не то что…» — не переставая твердить это про себя, он быстро оделся, захватил три еще остававшихся
В стайке он снял с гвоздика ботало и тоже спрятал его в сумку, а потом вилами — уж больно высоко подвесили — стянул веревку, накинул ее на Ночку и, растолкав Ночку, вышел с нею во двор. Еще раз оглядел все вокруг. Вспомнил про кепку, сбегал за ней в дом и уж после этого направился наконец, намотав на руку веревку, вместе с Ночкою прочь через огороды.
По правой стороне болот, по опушке леса, точечками двигалось подсобовское стадо, и Вовка тотчас же решил идти по болоту, по старым торфяным картам-выработкам, где твердо, далеко влево идти, к островерхому хвойняку на западных склонах холмов. Едва вышли за огороды и завернули влево, с соседской усадьбы криканули:
— Куды гонишь? Гонишь куды, Вовка?!
Вовка заторопил Ночку. Закричали снова:
— Да куды ж ты, паразит такой, гонишь?
Вовка оглянулся — никто, однако, за ними не бежал. Ночка же послушно брела, хлестаясь хвостом. Только уж больно медленно брела, как и все они отчего-то, коровы, бродят.
Теперь Вовка глядел лишь вперед, в решимости сузив влажные от напряжения глаза. Он будто не узнавал теперь всех этих вдоль и поперек исползанных болот и того, что виднелся вдалеке и к которому сейчас шел, хвойняка, тоже насквозь избеганного им с дружками. Все это сейчас представилось ему вдруг неизвестностью, таящей одни опасности и тайны. Запустив руку в карман штанов, Вовка потрогал, тут ли перочинный ножичек. На месте был ножичек…
У опушки хвойняка Вовка остановился подле старого колодца — пить захотелось. Черпанул ведерком и попил. Ночка тоже потянулась к воде, промычала и пожмурилась. Он и ей дал попить и, ополоснув ведерко, повел Ночку дальше, решив двинуться к еланкам, где дикое стало и заброшенное место.
И тихо было вокруг. Одиноко. Опасно. Не как всегда.
Вовка пошел осторожнее, до звона в ушах вслушиваясь и до рези в глазах всматриваясь по сторонам.
На елани пекло. Густой, жаркий шум августовского медного дня обступал со всех сторон, и Вовка решил пока не идти дальше, до самого-то бывшего лагеря, а передохнуть на этой первой же еланке. Он привязал Ночку, нацепил теперь на нее ботало, а себе расстелил в тенечке на траве ватник. Рубашка, пока он добирался по солнцепеку, вся взмокла от пота. Вовка поглядел на солнышко: все так же стояло оно высоко и одиноко и почти что на том же месте. А ему ведь казалось, что брели они с Ночкой долго-предолго.
«Ну и чего тут опасного?» — подумал он теперь, привыкая к лесному одиночеству и успокаиваясь. Вспомнил, что с утра еще ничего не ел, достал картошки и, присыпая солью, съел их все зараз. «А к вечеру на огородах
Ночка тем временем принялась тихо бродить вокруг, ощипывая траву и охлестываясь хвостом. И Вовка даже слышал будто бы, как на Ночкиных зубах, истекая соками, лопается свежая зелень. Ему стало хорошо, сонно. Треск травы успокаивал, и, вытянувшись на ватнике и надвинув на глаза кепку, Вовка задремал: рано встал все же нынче, да ведь еще и притомился от необычных волнений.
Проснулся он от того, что Ночка тревожно мычала. Натянув веревку, она вся подалась туда, откуда они пришли к этой елани. Вовка всполошенно сел на ватнике, теранул глаза кулаками и поглядел на солнышко, ко лбу поднеся руку: солнышко крепко, оказывается, подалось с места, а значит, заснул он взаправду. И в этот самый момент Вовка услыхал вдруг:
— Ночка… Ночка! — звали со стороны болот.
Ночка на этот зов снова ответила.
Сон мгновенно исчез, и, извернувшись, Вовка встал на четвереньки, настороженно глядя в лес. Немного погодя услыхал он треск сушняка и шорохи задеваемых веток чуть левее того места, куда вглядывался. Быстро обернулся в ту сторону и увидал наконец идущих к елани мамку с папкой. Папка во всем был в рабочем: в сапогах, в надетой на голое тело спецовке и в кепке с замасленным, поблескивающим потому козырьком, низко на глаза надвинутым. Мамка же, красная и простоволосая, уж почти бегом бежала, в руках косынку комкая, но папка, от нее в отличие, шел к Ночке твердо и неумолимо, без суеты, от веток не воротясь, точно танк какой. «С работы отпросились?!» — пугаясь еще больше, Вовка схватил с земли ватник и сумку и, оглядываясь, попятился в глубь леса.
— Стой! — приказал папка.
Мамка к нему было тотчас бросилась, но папка и ей приказал:
— Не ходи за ним! — а сам Ночку взялся отвязывать.
Затем мамке в руку сунул конец веревки и лишь теперь шагнул к Вовке навстречу. Остановился шагах в пяти. Вовка молча глядел, как папка долго доставал портсигар, изготавливаясь закуривать. Закурил наконец. Сунул руки в карманы.
Точно сквозь зубы сказал:
— А сейчас отведешь Ночку на подсобное.
— Нет… — прошептал Вовка помимо собственной воли и не сводя с папки взгляда.
— Сам отведешь, — тихо приказал папка снова и, вынув из кармана руку, стряхнул с папироски пепел.
— Нет, папка! — уже всем нутром своим крохотным противясь жестокому приказу, прошептал Вовка и вдруг заплакал, сам же своим слезам сопротивляясь, и попятился дальше, натыкаясь на ветки, пока не запнулся и не упал. — Нет, нет! — полузакричал он следом. — Не я, не я, папка! Сами уводите! Нет. Нет… — Поднялся, но упал почти тотчас снова, уже не споткнувшись ни за что, а просто от одного волнения. Опять встал. И еще раза два падал и вставал, ломая сушняк, пока наконец не побежал, проваливаясь в глубину леса.
— Да стой ты, Вовка! — уже глухо послышался позади строгий папкин зов.
Мамка же переполох целый подняла:
— За ним… за ним беги! Ведь заблудится!
— Нечего ходить! — ответил папка. — Никуда не денется. Пусть дурь получше выветрится…
— Нет, нет, нет! Папа, папка… — хотя уже никто не мог его слышать, все шептал Вовка, кусая губы и уходя все дальше. Он не переставал при этом сухо всхлипывать, чувствуя острую, горькую постоянную боль в горле, точно его только что по шее боем били.