Стажёр

Темень Натан

— Понимаю, — говорю. — Что ж, надежда умирает последней.

— Даже если бы я захотела, — девушка вздохнула, — вряд ли выйдет. У него рана не простая. Клинок, которым его ударили, зачарован был. На нём заклятие. Не знаю точно, какое, но тому, кого им ранили, не жить. Я вам сразу не сказала, не уверена была. Но теперь вижу — не выживет ваш слуга.

— Да он не слуга мне, — говорю. — Мы с ним друзья.

Она глянула на меня — странно так, помолчала и говорит:

— Есть средство от такого

заклятья. Но чтобы наверняка помогло, амулет нужен, сильный. Или пара.

Вот как! А я уже гоблина нашего похоронил мысленно.

— Что за пара? Два амулета?

— Нет. Нужен кто-то с магическим даром. Ваш орг, к примеру, не подходит. Он в магии не силён, и дар у него от рождения не развивался.

— А у меня печать! — брякнул я вдруг. Сам от себя не ожидал, что скажу.

— Я чувствую, — прошептала она. Повернулась, в глаза посмотрела: — У вас бы получилось.

— Нет. Я гаситель.

Ойкнула она, кулачок ко рту прижала, глядит во все глаза на меня.

— Тогда только одно поможет — врач с дипломом. Но вы ведь к нему не пойдёте?

Я головой помотал — нет.

— Разве что попробовать, — шепчет. — Всё равно уже…

А я смотрю — гоб наш совсем побледнел и дышит через раз. Того гляди, скончается.

— Давайте! — буркнул. — Колдуйте вашу магию. Я никому не скажу. Если что — валите всё на меня. Скажете — Дмитрий Найдёнов заставил — с ножом у горла.

Охнула она, глазищи распахнула. Потом кивнула резко и говорит:

— Давайте! Семь бед — один ответ!

Глава 20

Шагнули мы к постели, где наш гоб лежал. Девушка взяла меня за руку. Другую протянула и над раной ладонью вниз опустила.

Рана к тому времени совсем страшной стала — сама ранка узкая, небольшая — зато вокруг синева чернильная разливается, и не простая, а узором в виде щупалец. Будто чёрный осьминог на теле распластался, в кожу впился и лежит. Сразу видно — магия.

Тут собачонка мелкая как давай гавкать. До этого смирно лежала, а тут как с ума сошла, крутится, лает, на кровать норовит заскочить.

— Пардон, — говорю, — один момент!

Собачонку подхватил под мохнатое пузо, к себе прижал и рявкнул:

— Цыц! Сожру, кости выплюну!!

Она аж задрожала мелко. Притихла, глазёнки выпучила, трясётся. Вот так-то лучше.

А девушка глаза прикрыла, сосредоточилась и стала говорить что-то. Сначала тихо, нараспев, потом погромче и побыстрее. Ладонью водит над ранкой, пальцами пошевеливает и говорит без остановки. Уже скороговоркой пошла, слова в одно сливаются, а голос по всей комнате раздаётся и в ушах у меня будто барабаном стучит.

Я вдруг понял, что руку свою не чувствую — за которую девушка меня держит. То есть отдельно не чувствую, как свою. До плеча

левой руки — я, Димка Найдёнов, а ниже — что-то общее, не моё и не её. Одно целое.

И расцепиться нет никакой возможности. Как разделить то, что едино?

Тут девушка выкрикнула одно заковыристое слово — как только сумела произнести. В ушах у меня зазвенело, голова закружилась, а печать на спине отозвалась вспышкой ледяного огня. Вспыхнула, и лавиной прокатилась по руке — вниз от плеча к локтю и дальше к пальцам, что сцепились с пальцами девушки. Туда, где мы стали одно.

Смотрю — по ладони девушки-гоблина, что она над раной держит, мелкие искры пробегают, а сами пальцы прозрачными сделались, и сквозь них постель видно. Гоблина нашего видно, что на постели лежит. И в самом центре ладони — как в прицеле — ранка.

Сквозь руку ранка кажется чёрной, как разрез в темноту. И в темноте этой что-то шевелится и булькает чернильной жижей. Жижа эта из раны выходит горячей волной — на вид как чернильная лава — и кверху поднимается. Так потихоньку вся поднялась, собралась в чёрный шар и под ладонью повисла.

А девушка-гоблин ладонь резко опустила — и как муху поймала этот шар. Сказала слово и сжала пальцы.

Чернота исчезла. Сразу, вдруг — была и нет её. А моя ладонь стала моей ладонью, и руку сразу отпустило.

Девушка пальцы разжала, покачалась немного, за голову схватилась и села прямо на пол.

Я к ней бросился, по щекам её похлопал, приподнял — а она бледная как стенка.

Схватил я с комода графин с вишнёвой настойкой и девчонку напоил прямо из горлышка.

Она закашлялась, заморгала, посмотрела на меня и спрашивает:

— Как он? Живой?

Я приподнялся, посмотрел.

Вижу, гоблин наш лежит в той же позе, но дышит ровно, кожа позеленела — а до того синюшная была — и рана совсем другая стала. Разрез посветлел, сморщился, края у него стянуло, и опухоль спала. А чернота с завитушками исчезла совсем. Будто не было её.

— Живой, — говорю. — Дышит.

Девушка вздохнула, говорит еле слышно:

— Получилось…

Взяла у меня из рук графин и давай хлебать. В три глотка ополовинила.

Дух перевела, губы отёрла и меня спрашивает:

— Как вы? Не плохо вам?

— Нет, — отвечаю. — Всё в порядке.

А мне и правда хорошо. Так хорошо, будто не лечили мы, а в постели кувыркались — до изнеможения. Хочется петь, кричать и делать глупости. А ещё жрать хочется — сил нет.

Собачонка на кровать к нашему больному вскочила и давай рану обнюхивать. Нюхает и рычит.

Тут девушка на себя взглянула, ойкнула — платье на ней всё помялось, шапочка и вовсе на одном ухе висит — и на кухню бросилась. Себя в порядок приводить.