Стажеры

Стругацкие Аркадий и Борис

– Утренняя почта, - сказал он.

– Спасибо, Ваня, - расслабленным голосом сказал Юрковский. Он взял наугад катушку, вставил ее в машинку и включил дешифратор. Машинка бешено застучала.

– Ну вот, - тем же расслабленным голосом сказал Юрковский, вытягивая из машинки лист бумаги.
– Опять на Церере программу не выполнили.

Жилин крепко взял Юру за рукав и повлек в рубку. Позади раздавался крепнущий голос Юрковского:

– Снять его надо к чертовой бабушке и перевести на Землю, пусть сидит смотрителем музея...

Юра стоял

за спиной Жилина и глядел, как настраивают фазоциклер. Ничего не понимаю, думал он с унынием. И никогда не пойму. Фазоциклер был деталью комбайна контроля отражателя и служил для измерения плотности потока радиации в рабочем объеме отражателя. Следить за настройкой фазоциклера нужно было по двум экранам. На экранах вспыхивали и медленно гасли голубоватые искры и извилистые линии. Иногда они смешивались в одно сплошное светящееся облако, и тогда Юра думал, что все пропало и настройку нужно начинать сначала, а Жилин со вкусом приговаривал: "Превосходно. А теперь еще на полградуса". Все действительно начиналось сначала.

На возвышении в двух шагах позади Юры сидел за пультом счетной машины Михаил Антонович и писал мемуары. Пот градом катился по его лицу. Юра уже знал, что писать мемуары Михаила Антоновича заставил архивный отдел международного управления космических сообщений. Михаил Антонович трудолюбиво царапал пером, возводил очи горе, что-то считал на пальцах и время от времени грустным голосом принимался петь веселые песни. Михаил Антонович был добряк, каких мало. В первый же день он подарил Юре плитку шоколада и попросил прочитать написанную часть мемуаров. Критику прямодушной молодости он воспринял крайне болезненно, но с тех пор стал считать Юру непререкаемым авторитетом в области мемуарной литературы.

– Вот послушай, Юрик, - вскричал он.
– И ты, Ванюша, послушай.

Михаил Антонович откашлялся и стал читать:

– "С капитаном Степаном Афанасьевичем Варшавским я встретился впервые на солнечных и лазурных берегах Таити. Яркие звезды мерцали над бескрайним великим, или тихим, океаном. Он подошел ко мне и попросил закурить, сославшись на то, что забыл свою трубку в отеле. К сожалению, я не курил, но это не помешало нам разговориться и узнать друг о друге. Степан Афанасьевич произвел на меня самое благоприятное впечатление. Это оказался милейший, превосходнейший человек. Он был очень добр, умен, с широчайшим кругозором. Я поражался обширности его познаний. Ласковость, с которой он относился к людям, казалась мне иногда необыкновенной..."

– Ничего, - сказал Жилин, когда Михаил Антонович замолк и застенчиво на них посмотрел.

– Я здесь только попытался дать портрет этого превосходного человека, - сказал Михаил Антонович.

– Да, ничего, - повторил Жилин, внимательно наблюдая за экранами. Как это у вас сказано: "Над солнечными и лазурными берегами мерцали яркие звезды". Очень свежо.

– Где? Где?
– засуетился Михаил Антонович.
– Ну, это просто описка, Ваня. Ну, не нужно так шутить.

Юра напряженно думал, к чему бы это прицепиться.

Ему очень хотелось поддержать свое реноме.

– Вот я и раньше читал вашу рукопись, Михаил Антонович, - сказал он наконец.
– Сейчас я не буду касаться литературной стороны дела. Но почему они у вас все такие милейшие и превосходнейшие? Нет, они действительно, наверное, хорошие люди, но у вас их совершенно нельзя отличить друг от друга.

– Что верно, то верно, - сказал Жилин.
– Уж кого-кого, а капитана Варшавского я отличу от кого угодно. Как это он выражается? "Динозавры, прохвосты, тунеядцы несчастные".

– Нет, извини, Ванюша, - с достоинством сказал Михаил Антонович, мне он ничего подобного не говорил. Вежливейший и культурнейший человек.

– Скажите, Михаил Антонович, - сказал Жилин, - а что будет написано про меня?

Михаил Антонович растерялся. Жилин отвернулся от приборов и с интересом на него смотрел.

– Я, Ванюша, не собирался...
– Михаил Антонович вдруг оживился.
– А ведь это мысль, мальчики! Правда, я напишу главу. Это будет заключительная глава. Я ее так и назову: "Мой последний рейс". Нет, "мой" - это как-то нескромно. Просто: "Последний рейс". И там я напишу, как мы сейчас все летим вместе, и Алеша, и Володя, и вы, мальчики. Да, это хорошая идея "Последний рейс".

И Михаил Антонович снова обратился к мемуарам.

Успешно завершив очередную настройку недублированного фазоциклера, Жилин пригласил Юру спуститься в машинные недра корабля - к основанию фотореактора. У основания фотореактора оказалось холодно и неуютно. Жилин неторопливо принялся за свой каждодневный "чек-ап" . Юра медленно шел за ним, засунув руки глубоко в карманы, стараясь не касаться покрытых инеем поверхностей.

– Здорово это все-таки, - сказал он с завистью.

– Что именно?
– спросил Жилин.

Он со звоном откидывал и снова захлопывал какие-то крышки, отодвигал полупрозрачные заслонки, за которыми кабалистически мерцала путаница печатных схем, включал маленькие экраны, на которых тотчас возникали яркие точки импульсов, прыгающие по координатной сетке, запускал крепкие ловкие пальцы во что-то невообразимо сложное, многоцветное, вспыхивающее, и делал он все это небрежно, легко, не задумываясь и до того ладно и вкусно, что Юре захотелось сейчас же сменить специальность и вот так же непринужденно повелевать поражающим воображение гигантским организмом фотонного чуда.

– У меня слюнки текут, - сказал Юра.

Жилин засмеялся.

– Правда, - сказал Юра.
– Не знаю, для вас это все, конечно, привычно и буднично, может быть, даже надоело, но это все равно здорово. Я люблю, когда большой и сложный механизм - и рядом один человек... Повелитель. Это здорово, когда человек - повелитель.

Жилин чем-то щелкнул, и на шершавой стене радугой загорелись сразу шесть экранов.

– Человек уже давно такой повелитель, - сказал он, внимательно разглядывая экраны.