Стажеры
Шрифт:
Михаил Антонович вдруг громко сказал:
– Володя... Будь добр, отведи космоскаф метров на тридцать. Сумеешь?
Юрковский недовольно заворчал.
– Ну, попробую, - сказал он.– А зачем это тебе понадобилось?
– Так мне будет удобней, Володя. Пожалуйста.
Быков вдруг встал и рванул на себе застежки куртки. Юра с ужасом глядел на него. Лицо Быкова, всегда красно-кирпичное, сделалось бело-синим. Юрковский вдруг закричал:
– Камень! Миша, камень! Назад! Бросай все!
Послышался слабый стон, и Михаил Антонович сказал дрожащим голосом:
– Уходи, Володенька. Скорее уходи. Я не могу.
– Скорость, - прохрипел Быков.
– Что значит - не могу?– завизжал Юрковский.
– Уходи, уходи, не надо сюда...– бормотал Михаил Антонович.– Ничего не выйдет... Не надо, не надо...
– Так вот в чем дело, - сказал Юрковский.– Что же ты молчал? Ну, это ничего. Мы сейчас... Сейчас... Эк тебя угораздило...
– Скорость, скорость...– рычал Быков.
Капитан Корф, перекосив веснушчатое лицо, навис над клавишами управления. Перегрузка нарастала.
– Сейчас, Мишенька, сейчас...– бодро говорил Юрковский.– Вот так... Эх, лом бы мне...
– Поздно, - неожиданно спокойно сказал Михаил Антонович.
В наступившей тишине было слышно, как они тяжело, с хрипом, дышат.
– Да, - сказал Юрковский.– Поздно.
– Уйди, - сказал Михаил Антонович.
– Нет.
– Зря.
– Ничего, - сказал Юрковский, - это быстро.
Раздался сухой смешок.
– Мы даже не заметим. Закрой глаза, Миша.
И после короткой тишины кто-то - непонятно, кто, - тихо и жалобно позвал:
– Алеша... Алексей...
Быков молча отшвырнул капитана Корфа, как котенка, и впился пальцами в клавиши. Танкер рвануло. Вдавленный в кресло страшной перегрузкой, Жилин успел только подумать: "Форсаж!" На секунду он потерял сознание. Затем сквозь шум в ушах он услыхал короткий оборвавшийся крик, как от сильной боли, и через красную пелену, застилавшую глаза, увидел, как стрелка автопеленгатора дрогнула и расслабленно закачалась из стороны в сторону.
– Миша!– закричал Быков.– Ребята!
Он упал головой на пульт и громко, неумело заплакал...
Юре было плохо. Его тошнило, сильно болела голова. Его мучил какой-то странный двойной бред. Он лежал на своей койке в тесной, темной каюте "Тахмасиба", и в то же время это была его светлая большая комната дома на Земле. В комнату входила мама, клала холодную приятную руку ему на щеку и говорила голосом Жилина: "Нет, еще спит". Юре хотелось сказать, что он не спит, но это почему-то нельзя было делать. Какие-то люди, знакомые и незнакомые, проходили мимо, и один из них - в белом халате - нагнулся и очень сильно ударил Юру по больной разбитой голове, и сейчас же Михаил Антонович жалобно сказал: "Алеша... Алексей...", А Быков страшный, бледный как мертвец, схватился за пульт, и Юру кинуло вдоль коридора головой на острое и твердое. Играла печальная до слез музыка, и чей-то голос говорил: "...При исследовании Кольца Сатурна погибли генеральный инспектор международного управления космических сообщений Владимир Сергеевич Юрковский и старейший штурман-космонавт Михаил Антонович Крутиков..." И Юра плакал, как плачут во сне даже взрослые люди, когда им приснится что-нибудь печальное...
Когда Юра пришел в себя, то увидел, что находится действительно в каюте "Тахмасиба", а рядом стоит врач в белом халате.
– Ну вот, давно бы так, - сказал Жилин, печально улыбаясь.
– Они правда погибли?– спросил Юра. Жилин молча кивнул. А Алексей Петрович?– Жилин ничего не сказал.
Врач спросил:
– Голова сильно болит?
Юра прислушался.
– Нет, - сказал он.– Не сильно.
– Это хорошо, - сказал врач.– Дней пять полежишь и будешь здоров.
– Меня не отправят на Землю?– спросил Юра. Он вдруг очень испугался, что его отправят на Землю.
– Нет, зачем же, - удивился врач, а Жилин бодро сообщил:
– О тебе уже справлялись с "Кольца-2", хотят тебя навестить.
–
Врач сказал Жилину, что Юру надо через каждые три часа поить микстурой, предупредил, что придет послезавтра, и ушел. Жилин сказал, что скоро заглянет, и пошел его проводить. Юра снова закрыл глаза. Погибли, подумал он. Никто больше не назовет меня кадетом и не попросит побеседовать со стариком, и никто не станет добрым голосом застенчиво читать свои мемуары о милейших и прекраснейших людях. Этого не будет никогда. Самое страшное - что этого не будет никогда. Можно разбить себе голову о стену, можно разорвать рубашку - все равно никогда не увидеть Владимира Сергеевича, как он стоит перед душевой в своем роскошном халате, с гигантским полотенцем через плечо и как Михаил Антонович раскладывает по тарелкам неизменную овсяную кашу и ласково улыбается. Никогда, никогда, никогда... Почему никогда? Как это так можно, чтобы никогда? Какой-то дурацкий камень в каком-то дурацком Кольце дурацкого Сатурна... И людей, которые должны быть, просто обязаны быть, потому что мир без них хуже, этих людей нет и никогда больше не будет...
Юра помнил смутно, что они что-то там нашли. Но это было неважно, это было не главное, хотя они-то считали, что это и есть главное... И, конечно, все, кто их не знает, тоже будут считать, что это самое главное. Это всегда так. Если не знаешь того, кто совершил подвиг, для тебя главное - подвиг. А если знаешь - что тебе тогда подвиг? Хоть бы его и вовсе не было, лишь бы был человек. Подвиг - это хорошо, но человек должен жить.
Юра подумал, что через несколько дней встретит ребят. Они, конечно, сразу станут спрашивать, что да как. Они не будут спрашивать ни о Юрковском, ни о Крутикове, они будут спрашивать, что Юрковский и Крутиков нашли. Они будут прямо гореть от любопытства. Их будет больше всего интересовать, что успели передать Юрковский и Крутиков о своей находке. Они будут восхищаться мужеством Юрковского и Крутикова, их самоотверженностью и будут восклицать с завистью: "Вот это были люди!" И больше всего их будет восхищать, что они погибли на боевом посту. Юре даже тошно стало от обиды и от злости. Но он уже знал, что им ответить. Чтобы не закричать на них: "Дураки сопливые!", Чтобы не заплакать, чтобы не полезть в драку, я скажу им: "Подождите. Есть одна история...", И я начну ее так: "На острове Хонсю, в ущелье горы Титигатакэ, в непроходимом лесу нашли пещеру..."
Вошел Жилин, сел у Юры в ногах и потрепал его по колену. Жилин был в клетчатой рубашке с засученными рукавами. Лицо у него было осунувшееся и усталое. Он был небрит. А как же Быков, подумал вдруг Юра и спросил:
– Ваня, а как же Алексей Петрович?
Жилин ничего не ответил.
ЭПИЛОГ
Автобус бесшумно подкатил к низкой белой ограде и остановился перед большой пестрой толпой встречающих. Жилин сидел у окна и смотрел на веселые, раскрасневшиеся от мороза лица, на сверкающие под снегом сугробы перед зданием аэровокзала, на одетые инеем деревья. Открылись двери, морозный воздух ворвался в автобус. Пассажиры потянулись к выходу, отпуская прощальные шутки бортпроводнице. В толпе встречающих стоял веселый шум - у дверей обнимались, пожимали руки, целовались. Жилин поискал знакомые лица, никого не нашел и вздохнул с облегчением. Он посмотрел на Быкова. Быков сидел неподвижно, опустив лицо в меховой воротник гренландской куртки.
Бортпроводница взяла из сетки свой чемоданчик и весело сказала:
– Ну, что же вы, товарищи? Приехали! Автобус дальше не идет.
Быков тяжело встал и, не вынимая рук из карманов, через опустевший автобус пошел к выходу. Жилин с портфелем Юрковского последовал за ним. Толпы уже не было. Люди группами направлялись к аэровокзалу, смеясь и переговариваясь. Быков ступил в снег, постоял, хмуро жмурясь на Солнце, и тоже пошел к вокзалу. Снег звонко скрипел под ботинками. Сбоку бежала длинная голубая тень. Потом Жилин увидел Дауге.