Стена

Лонг Джефф

Хью сначала понял, что наступил рассвет, и лишь много позже сумел разглядеть его.

Взошедшее солнце было не больше ядра старинной пушки и столь же тускло-серым. Дым утратил расцветку, сменив свое потрясающее ночное розовое и оранжевое свечение на цвет сепии. То, что совсем недавно казалось столь прекрасным, теперь наводило на мысли о грязной истощенной бродячей собаке.

Действие снотворного на Льюиса наконец-то подошло к концу. Громко вскрикнув, он сел, сдернул рубашку с головы, огляделся вокруг и, снова вскрикнув (вероятно,

ему показалось, что он еще спит), принялся разгонять рубашкой насекомых и птиц.

— Хью? — испуганно позвал он.

Хью вручил ему бутылку с водой.

— Случился пожар. Леса больше нет.

Льюис, все еще сонный, не знающий, верить или не верить, подполз к краю. Но внизу ничего нельзя было рассмотреть сквозь дым. Он потер глаза.

— Почему ты не разбудил меня?

— Я пытался. Но ты же знаешь: Рим горит, император играет на лире, — сказал Хью. — Помнишь, что ты говорил о феллахах? Твое предчувствие сбылось. Теперь нам действительно придется жить среди руин.

— Это была молния?

— В небе не было ни облачка, одни звезды.

Льюис поднял руки, облепленные вялыми из-за дыма насекомыми.

— Это стихийное бедствие, Хью.

— Я почти уверен, что ничего стихийного здесь не было.

— Ты думаешь, что здесь выжигали лес? Но рейнджеры предупредили бы нас.

— Очень сомневаюсь. — Хью пожал плечами. — У них было много других забот.

— Возможно, они попробовали таким образом выкурить Джошуа. Напугать его, заставить вылезти на открытое место. А огонь вышел у них из-под контроля.

— Мы не герои вестерна, Льюис.

Дым продолжал сгущаться. Хью не мог сдержать кашель. Его глаза жгло, как огнем.

— Не бери в голову, — сказал Льюис. — Подробности не имеют никакого значения. Разве ты не видишь, что мы избраны. Сначала сорвавшаяся девушка. Потом Джошуа. Теперь вот это. Мы проходим некое очищение.

Хью был совершенно не в настроении выслушивать его обычные бредни.

— Послушай, не начинай, пожалуйста.

— Мы застряли здесь. — Свет в глазах Льюиса разгорался все ярче и ярче. — Рэйчел! — воззвал он. — Девочки!

— Рэйчел тебя не видит.

— Они подумают, что мы лезли на стену в огне.

— И это делает тебя счастливым?

Льюиса сплошь облепили насекомые. На голове у него сидело несколько кузнечиков. А между ними красовались проплешины, оставленные упавшими с неба искрами. Но он сидел и улыбался.

Тут до Хью дошло. Льюис представил себе, как Рэйчел сочтет его погибшим и снова влюбится В свое представление о нем. И тогда Льюис восстанет из пепла и дыма и их сказка начнется сначала.

— Я думаю, нам пока что придется сидеть тут, — сказал Льюис.

— Пока что.

О спуске не могло быть и речи. И лезть наверх, пока в воздухе вьются огненные мухи, с лету прожигающие нейлон, тоже было не слишком разумно.

Сейчас искры роились в воздухе, как самая настоящая мошкара. Серо-бурый дым был

полон яда, настоящего яда от сгоревшего ядовитого плюща. Хью и Льюис по очереди полили друг другу воды, чтобы промыть глаза, но потом решили, что разумнее будет сохранить ее для использования по основному назначению.

Так они и сидели и били падающие на них искры, как москитов. Из имевшихся в аптечке бинтов они сделали повязки на рот и нос, а рубашки нахлобучили на головы, как маленькие палатки.

День был печальным. Солнце так и пряталось за бурой пеленой. На уступ карабкалась все новая и новая живность. Появились ящерицы, мыши и полуобгоревшая белка. Они попытались напоить белку водой, но зверек, похоже, взбесился или совершенно одурел от огня. Когда белка начала всерьез кусаться, Льюис смахнул ее вниз, а потом терзался угрызениями совести из-за того, что убил такое же, как он сам, выжившее в пожаре существо. Птицы расселись по островам и спали, свесив головы или засунув их под крылья.

Делать было совершенно нечего. Читать было трудно, так как от дыма болели глаза. Разговаривать мешали марлевые повязки. Льюис все же попробовал завести разговор о том, что сегодняшний день помогает представить, как должен выглядеть ад. Хью просто рявкнул на него.

Он окинул взглядом свой остров, на котором спасалось столько существ, чтобы, возможно, погибнуть здесь.

— Это не может длиться вечно, — сказал он. — Огонь сожрет все, что может гореть.

— Какой грустный, кошмарный поворот событий, — сказал Льюис. — Похоже на то, будто мы на обратном пути с прогулки угодили прямиком в последний день Помпеи.

Хью был готов к такому повороту.

— Только объясни мне, Льюис, зачем нам идти этим путем?

— Но как еще мы сможем спуститься?

— Посуди сам, Луи: зачем нам спускаться?

Льюиса его слова не на шутку потрясли.

— Ты предлагаешь подниматься дальше?

— Оставь грусть и кошмары позади. — Хью говорил о пожаре, опустошившем Долину. Он говорил о Рэйчел. Он говорил о жизни. — Зачем возвращаться к пеплу, если можно выйти к свету? Лес там все еще зелен. Повернись спиной к руинам. Там у нас ничего не осталось.

Льюис уставился на него из-под неопрятного тюрбана из рубашки. Он, казалось, весь напрягся, как будто его собеседник начал растворяться в дыму или же собирался раствориться.

— Не знаю, Хью, готов ли я к этому, — сказал он.

Хью решил, что его надежды тщетны. Не стоит попусту пытаться поймать проблеск искры мужества в водянистых глазах его старого друга. Он, конечно, мог обратиться к Льюису с одним из их старинных боевых кличей: о вы, оставшиеся, о вы, горстка счастливцев, неужели у нас не хватит храбрости закатать портки?! Или посмеяться погрубее над тем, насколько Льюис разочаровал его, что он утратил дух товарищества. Возможно, такими мерами ему удалось бы на некоторое время поднять настроение друга.