Стена
Шрифт:
— Так ведь, воевода, на нем и справа вся польская, и конь в польской сбруе. Кто ж, как не лях? Но по-нашему разумеет. К тебе вести требует. Но мы и сами б к тебе привели лазутчика…
— Не скажи, лазутчик прямо на заставу не пер бы, — ухмыльнулся Шеин. — А на вторую подряд тем паче. И уж точно не отправился бы в разведку в польском платье… Ладно, разберусь. Давайте его сюда!
После отчаянной возни на лестнице перед воеводой возник рослый человек в висевшем на нем мешком голубом польском жупане, со связанными за спиной руками и с нахлобученным на голову стрелецким
— Вот он, супостат! — рявкнул стрелец, ранее доложивший Шеину о поимке лазутчика. — Стой, пес неправославный, стой! Хотел к воеводе, вот и привели тебя к воеводе, чего ж лягаешься да бодаешься?
— Это кто тут неправославный?! — прогнусавил из-под колпака пленник. — Не обзывайся, не разобравшись!
— Замолчали оба! — приказал Шеин, приблизившись к стрельцам и их добыче. — И у кого ж из вас, ребята, башка-то такая здоровенная? Давай, головастый, снимай с парня свою шапку, не то растянется и носить не сможешь.
Стрелец потянул за верхушку колпака.
— Нос мне оторвешь, ирод! — завопил пленник.
Стоявшие в сторонке Логачев и Катерина с любопытством наблюдали за происходящим. Кате лишь до поры удавалось сдерживать смех. Когда воины уже вдвоем принялись стаскивать колпак с головы «лазутчика», а тот, взвыв от боли, начал крыть их в самых виртуозных выражениях, девушка залилась хохотом, прикрыв лицо рукой.
— Поди-ка отсюда, Катерина! — обернулся к ней воевода.
— Как же я выйду, когда они всю дверь перегородили? — возразила Катя. — А что бранятся, так нешто я брани не слышала — чай, при крепостях да заставах всю жизнь.
— Прошу прощения! — прогундело из-под шапки. — Я ж не знал, что тут женщина. А-а-а, ухо мое, ухо! Развяжете, убью ведь!
— Вот так лазутчик! — ахнул пораженный Михаил Шеин, когда колпак, наконец, поддался. — Гришка! Колдырев! Никак ты?!
— Еще как я! — торжествующе улыбнулся тот. — Здравствуй, воевода!.. Только вот обнять тебя не могу.
— Развязать! — скомандовал Шеин ошарашенным стрельцам. — Этого «поляка» я много лет знаю. Это ж Дмитрия Станиславовича, старого воеводы сын, можно сказать, приятель мой… Давайте-давайте, развязывайте, а то он за вашу «ласку» точно кому в ухо даст.
Но Григорий вдруг разом растерял свою злость. Причиной тому был нечаянный взгляд, который он кинул через плечо Михаила. Платок соскользнул на плечи Катерины, и солнце, освещавшее девушку сзади, обвело золотом ее голову. Она встретилась с Григорием глазами, неожиданно залилась краской, что с нею случалось редко, и уже без приказа Шеина поспешно выскользнула из комнаты. Григорий же принялся растирать занемевшие руки.
— А теперь, — проговорил Михаил, — скажи мне, наконец, с чего ты ко мне так вот заявился? По-человечески нельзя было?
— Нельзя, — Колдырев прямо посмотрел в глаза воеводе. — Не все ж меня здесь, как ты, знают. Могли задержать, могли к кому-то другому отвести, не прямо к тебе. А время дорого.
— Почему?
Григорий оглянулся на стрельцов и Логачева:
— С глазу на глаз надо бы поговорить, Михайло Борисович.
— Ладно, —
— Ляхи на Смоленск идут! — выдохнул Григорий.
— Эка невидаль, — усмехнулся Михаил. — Это уж вся округа знает — вон, крестьяне села покидают. Смотри…
Шеин достал из-за пазухи книжечку со своими записями, полистал.
— Ждали Сигизмунда под Смоленском к Спасову дню, [37] а как Спасов миновал, Лаврентий доложил, что к Оспожнему дню [38] объявится… Как этот мерзавец войну нам объявил, очередной наш «вечный мир» с Польшей порвал, так все отслеживается, Гриша.
— Пятнадцатого сентября он будет — выпалил Григорий. — На Никиту Бесогона.
— Думаю, шестнадцатого, — уточнил Лаврентий. — И сперва Лев Сапега подойдет, а потом уж король.
37
9 августа.
38
11 сентября.
— Не с этим же ты очертя голову пер, сквозь заставы ломился? — спросил Шеин.
— Ну… И с этим тоже, конечно… Хорошо, что знаете… Но… Ехал я сообщить, что у тебя, господин воевода, в подвалах крыса завелась.
— Кто? — изумился Шеин.
— Крыса. Немцы так говорят, да и нам, похоже, сие выражение понадобится.
Теперь уж Колдырев запустил руку под жупан, под рубаху и вытащил сильно помятый свиток.
— Вот. Я возвращался в Россию. Ехал через Оршу. Там вышел случай, до которого щас дела нет. Но только при одном негодяе-поляке… покойнике… оказалось вот это письмо.
Григорий принялся разворачивать свиток, но из него тут же выпал другой.
— Тьфу ты, я и забыл! — Колдырев поспешно поднял бумагу. — Это я для сохранности одно письмо в другое завернул. А это как раз послание, которое вез поляк. И не от кого-то, а от короля Сигизмунда Третьего Вазы.
— Дай! — Шеин пробежал письмо глазами и протянул Логачеву.
— Глянь-ка, Лаврушка.
— «Милостивый государь! — стал вслух читать Лаврентий. — Все еще с надеждою и нетерпением ждем обещанного Вами плана подземелий крепости С., коий Вы обещали выслать…»
Сокольничий запнулся и дальше читал молча; лицо его, как и лицо Шеина, делалось все более напряженным.
— Кто? — воевода уперся взором в лицо Логачева. — Кто может быть этой крысой, а, Лаврушка?
Тот сверкнул очками.
— Знал бы — переметчик бы у меня в подвале на дыбе висел. А кто… Полный план крепости может составить любой стрелец. Но вряд ли это имеет в виду Сигизмунд. Сколько иностранцев через Смоленск проезжало и кем они на самом деле были — Бог весть. Думаю, речь о тех внешних укреплениях, что ты этим летом ставил. Вот это действительно тайна. Полный список всех, кто доступ имел, сей же час представлю.