Стена
Шрифт:
Общему облику соответствовал и голос Сергия — сильный, глубокий, он был вместе с тем удивительно теплым: в нем звучали доброта и грусть.
— Хорош наш архиерей! — не удержавшись, шепнул Григорий Михаилу.
Воевода чуть приметно улыбнулся и тоже наклонился к уху своего спутника:
— Катерина, племянница моя, говаривала, будто многие смоленские боярышни от владыки Сергия без ума. И даже говорят об том вслух!.. А еще слышал, будто он той зимой на лыжах с горки катался. Но это, верно, врут… Владыку есть за что полюбить — и не одним красным девицам: умен он и душою крепок. Я на его помощь очень надеюсь.
Служба подошла к концу,
— Братья и сестры! — голос архиепископа молодо зазвенел, светлые глаза блеснули. — Скорбь велика пришла на нашу землю. На всю землю русскую, к коей град Смоленск ключом и замком надежным поставлен… Вековой наш враг подступает к стенам, чтобы сокрушить крепость, а следом за нею овладеть всей Русью Святой… Лживы клятвы супостатовы, будто бы идет его войско на Руси мир вотдарить!.. Да, неспокойно нынче в Москве: аки вороны ненасытные терзают ее самозванцы, смута и рознь изнутри пожирают… Но не иноземцам же вверять судьбу столицы нашей и всего государства нашего?!
Нерушимой стеной встанем, братья и сестры, и смоленскую оборону прославят по всей Земле Русской, прославят во все времена. Нерушимой стеной называют заступницу нашу — Богородицу, что покровом своим и молитвой своей нас, грешных, обороняет. Такой стеной и станет Смоленск на пути врага, помышляющего лишить нас всего достояния, и земли, и Отечества, и Веры Православной!
Архиепископ сделал долгую паузу; никто из толпы не вымолвил ни слова… Казалось, даже не дышал никто. В тишине потрескивали свечи.
— Ныне многих в скорбь повергло решение воеводино — выжечь град, что за крепостными стенами, — негромко продолжал священник. — Да, горе то для многих: строили, украшали, добром обзаводились, и теперь — враз все утрачено будет… Однако имеющие разумение понять должны! Этой бедою от худшей беды спасаемся. Не овладеют враги Смоленском…
Сергий вновь возвысил голос, словно вбивая эти слова в умы прихожан. По спине Григория пробежали мурашки.
— Ныне молиться надобно, чтоб ниспослал всем нам Господь силы. Силы победить и царство русское освободить. Смоляне! Чада мои духовные! Порадейте о себе и о всех нас. Мужайтесь и вооружайтесь. Время пришло! Время приспело великое дело-подвиг совершить, как только Бог вам укажет и помощь вам подаст!
Архиерей наконец умолк, и полный собор едино вздохнул, одним могучим дыханием ответив на прозвучавший перед алтарем призыв.
Однако стоило владыке поднять и вытянуть над гудящей толпою руку со сжатым в ней золотым крестом, как шум разом утих.
— Знаю я, чада, знаю, что вы готовы жертву принесть! Мало таких, кто не готов, кто страшится или обуян бесом жадности. Все мы ныне стоим перед закланием. И многих оно не минет… Благословляю всех на сей велик подвиг и стану непрестанно молиться за вас. И вы за меня молитесь, православные… потому как вместе примем Голгофу нашу!
Глянув в это время на Михаила, Григорий увидал то, чего не видел ни разу до того и не увидит ни разу после: в глазах воеводы стояли слезы… И Шеин понял, что выдает себя, что кроме Колдырева его слабость сейчас заметят многие: после проповеди владыки люди стали оборачиваться, ища взглядами Шеина. Михайло Борисович сделал над собою усилие и, как мог, широко раскрыл глаза, чтобы заставить слезы уйти назад, скрыться под нижним
— Идем, Григорий.
Шеин круто развернулся к выходу.
— Я приказал бить утром в набат, [46] — сказал воевода нетвердым еще голосом, запоздало оборачиваясь к оставленному позади собору и осеняя себя крестом.
— Давно я его не слыхал, — задумчиво проговорил Колдырев, внутренне все еще переживая слова архиепископа и то удивительное единение, которое снизошло после его проповеди. — По Европе разъезжая, как-то и позабыл, что Русь-то вся в огне да в войне… Столько лет — смута!
46
Набатом называли сигнал тревоги (либо общего сбора), который подавали колокола церквей. Частые, мерные удары звучали непрерывно, оповещая всех о возможной беде (войне, пожаре и т. п.).
— Видно, есть за что, — с глубоким вздохом отозвался воевода, успевший украдкой провести атласным обшлагом рукава по влажным щекам. — И знаешь, Гринь… чудится мне, будто все беды наши — кара нам. Ты глаза-то не отводи, я не прописные истины тебе говорю, я о другом толкую… Причем кара эта — вполне определенная, не за все грехи наши скопом, а за один, явственный…
— И что за грех это? — осторожно спросил Григорий.
— Царь Борис, — не задумываясь, ответил Шеин. — Бориска Годунов. Сел на трон не по благословению Божьему, а неправдой, хитростью и подкупом… А мы все ему кланялись, приказы его исполняли, слушались и почитали. А ведь он даже не Рюрикович по крови, так, мурза татарский, самозванец навроде Мнимого Митьки! Вот с него-то все наши беды и пошли — неурожаи, голод, смута, бунты, поляки, — а потому что нету богопомазанника на русском на троне, нету. Эх, Борис, Борис…
— Ну, Михайло Борисович… — развел руками Григорий. — Грех такое говорить воеводе Смоленскому. Годунов ведь самолично сюда приезжал, еще при царствовании Федора Иоанновича, и направление стены крепостной наметил, и расположение башен указал…
— Приезжал, приезжал, — не стал спорить воевода. — Единожды всего. На все готовенькое. А к его приезду уже и крепость Федор Конь разметил, и все укрепления вычислил… В общем, приехал Бориска, повелел строить тут и отбыл обратно в Москву. Доложил царю Федору, что «объеха место, как быти граду, и повеле заложити град каменный» — за что Федор его пожаловал… Ложь кругом, брат Григорий. Ложь и кровь… И пока не найдутся те три богатыря с железной волей, что… Ну да что об том говорить… А начались наши беды не сразу, с Углича еще, с убиенного отрока. Ждал Господь, пока его народ покается, ждал не один год. Царю Федору Иоанновичу наследника не давал, самого его болезнью источал. А мы, русские люди, не поняли! Не покаялись! И уж тогда…
И тут их догнала волна смятенных криков от собора.
— Глядите, православные, глядите! — кричала пробегавшая мимо смолянка. — Люди, да смотрите же все: чудо, чудо!
Обратно к храму Михаил и Григорий сами почти бежали. Уже в притворе воевода понял, что произошло. Вся заполнившая собор толпа в едином порыве рванулась к иконостасу, где слева от царских врат висела икона, и там, теснясь, толкая друг друга, все пробивались к высокому дубовому киоту.
— Она! — ахнул Михаил. — Неужто опять!..