Степан Разин. 2
Шрифт:
— Вот оно, как бывает… Был твой отец царевичем, а стал казацким атаманом. Разбойником… А ты где родился? В чистом поле?
— Он хочет меня разозлить? — подумал удивлённо я. — Вывести меня из себя? Хм… Ай, да Алёшка, ай, да сукин сын!
— Возможно! Где-нибудь! — пожал я плечами. — Я не спрашивал, но помню себя уже в седле. А детство провёл во дворце шаха.
— Да-да! Я читал. Очень интересная история. А в этой что бумаге?
— Это выписка из крестильной книги. Свидетельство о рождении.
Алексей прочитал и задумался.
—
— Почему нет? Я был вынужден принять ислам, когда жил в гареме.
Алексей фыркнул.
— Ты так легко говоришь о том, что предал христианскую веру… Странно.
— Какую христианскую веру? Их много сейчас. Правая не правая, славная не славная. Какая сейчас вера, не понятно. И кто какую веру предал, или не предал, тоже не понятно.
— Э-э-э… Ты о прошедшем соборе? — нахмурившись спросил Алексей. — Я ничего не понимаю в этом. Меня всегда учили креститься по-гречески тремя перстами.
— А меня раньше учили двумя, а теперь — тремя. И как правильно?
— Патриархи лучше знают. По мне, так — без разницы.
— Тебе — без разницы, а люди жизни станут отдавать за старую веру.
Алексей вдруг замахал на меня руками, вроде как остужая.
— Полно, полно тебе! Не хочу слушать! Про церковь. Отец с Никоном всё лаялись, прости Господи. Лигаридис из них самый тихий. Вот его интересно слушать. И патриархов… Они все тихие, не то что наши…
— А где он, кстати? — вспомнил я мысленно. — Этот хитрый жук Паисий Лигарид? Да и эти… Макарий Антиохийский с… Как его? Александрийский… Э-э-э… Тоже Паисий? Да и Бог с ним… Где они? Возле кого они сейчас? Вдруг, возле Морозовой. Что это их здесь нет? Мне бы уже доложили, если бы прибыли.
— Где они, эти тихие патриархи? — спросил я.
— Хотели, слышал, в Троице-Сергиевскую лавру съездить с патриархом Иосафом. Он ведь там архимандритом служил. Не знаю, поехали, или нет.
— Водку пьянствуют, наверно, — подумал я, мысленно усмехаясь и кощунствуя, — или деньгу «рубят». Службы служат по храмам платные. Много храмов в Москве и округе. Дорого берут, небось, крохоборы? И со всех амвонов[2] анафемствуют на старообрядцев. Э-хе-хе…
Однако вслух ничего не сказал. Приучил меня Стёпка разговаривать с ним мысленно. Вот я сейчас сам с собой и разговариваю. Да-а-а… Куда он подевался? Плохо мне без него. Скучно. С кем поговорить по душам без последствий? Не с кем!
— Чего задумался, Иоанн Михайлович? — спросил, усмехаясь, Алексей. — Это мне сейчас думать надо, как самому жить и с тобой сосуществовать.
— Вот, откуда у него это? — снова подумал я. — Или отец его уже накачал? Научил, млять, уму-разуму. Может не надо было показывать царевичу документы?
— Задумался? Хе! — я «хекнул», Сухов из «Белого солнца пустыни». — Как тут не задуматься? Зря я твоему отцу признался. Думал, так будет лучше. Не хотел его обманывать. А вон оно как случилось. А вот соврал бы, и жив остался бы твой отец и наш государь.
— Если бы ты соврал,
Я посмотрел на наследника.
— Повесил бы, — согласился я и вдруг спросил. — И что?
— Что, что? — не понял Алексей.
— Повесил бы и что бы стало?
— Ну-у-у…
Он пожал плечами.
— Рассказал бы ты всё.
— Уверен?
Царевич кивнул. Я покрутил головой.
— Когда-нибудь я покажу тебе, как молчат на дыбе.
— Когда-нибудь? — спросил будущий царь.
— Когда-нибудь…
— Ты хочешь сказать, что дашь мне для этого повод?
— Царю не нужен повод, чтобы повесить даже верного слугу на дыбу. Поверь мне. Когда-нибудь ты просто захочешь удостовериться не враг ли я тебе. Даже если я не буду давать тебе повода, найдутся те, кто оговорит невиновного. Как Макария оговорили.
— Опять ты о нём! — скривился наследник.
— А ты как думал? Теперь тебе придётся слышать о нём и о протопопе Аввакуме ещё долго-долго. И о других старообрядцах. И другим царям после тебя. Каждый русский отхлебнёт полной мерой того варева, что заварили южные патриархи. Варева, замешанного на крови. На нашей крови. А они, паразиты, уедут, с набитыми золотом и серебром сундуками.
— Ты как Аввакум глаголишь! Словно пророк какой!
— Ты слышал Аввакума? — я удивился.
— Слышал, как на соборе он говорил. Остановить не могли.
— То ли ещё будет. Он сейчас письма станет писать. Свое житие описывать. Он хороший литератор.
— Кто?
— Писатель!
— А-а-а… Да, ладно про него! Что нам-то делать? Не хочу я тебя на дыбу вешать.
— Да? — я «удивился», а по спине пробежал морозец, так он просто сказал про дыбу.
— Кхе-кхе… Хм! «Не хочу я тебя на дыбу вешать». Вот стервец! — подумал я.
— Не хочешь? Почему?
— Ты очень умный и от тебя много пользы для государства.
Алексей посмотрел мне в глаза, прищурив свои.
— Но я тебя боюсь.
— А я тебя, — сказал я.
— И не только тебя, — добавил я.
— А кого ещё? — удивился будущий царь.
— Я себя боюсь, — вздохнув, сообщил я и тут же пожалел о сказанном.
[1] Фрязин — так русские называли итальянцев.
[2] Амвон — специальное сооружение, предназначенное для чтения Священного Писания, пения или возглашения некоторых богослужебных текстов, произнесения проповедей.
Глава 27
Мне хотелось сказать: «Подавись ты своим троном!», но я вовремя пресёкся.
— Давай потом поговорим, чей род старше и у кого больше прав на Московский престол. Сейчас нужно отстоять право на него. Ваш Ивашка Морозов меня сильно встревожил. Морозова — баба крутая и упёртая. Как она с твоей матушкой уживалась? Ведь четвёртая боярыня у неё?
— Матушка устала рожать, — покраснел Алексей, — и устала от отца.
— А-а-а… Ну да, ну да… Отец твой весьма был охочь до… Кхм-кхм…