Степан Разин. 2
Шрифт:
— Так причём тут борода моя? — едва не заплакал Алексей.
— А притом… Ежели, как отец брить её собираешься и веру старую хулить, так я в том тебе не помощник. Крикнут меня на царство, не откажусь, а ежели даёшь зарок, что исправишь беду, что твой отец учинил, сразу и скажи. Почестному! С крестоцелованием!
— Да, как же исправить беду-то? — со всхлипыванием спросил Алексей. Однако глаза его были сухи, взгляд напряжен прищуром, а губы сжаты.
— Ох и непрост наследничек! Ох и не прост! — мелькнула мысль. — Нельзя ему верить.
— Помогу я тебе, Алёша, взойти на престол и исправить сделанное твоим отцом, только ты слушайся меня, а не твоих воровских родичей. Они ведь на земли
Я смотрел на царевича очень серьёзно, сдвинув брови и совершенно не улыбаясь. Да и не до смеха мне было, если честно. Вся моя игра шла настолько «на тоненького», что любое движение бровей могло перечеркнуть все мои «хитромудрые» ухищрения по разводке власть предержащих. Не хотелось мне большой кровью получать власть. Хотелось, э-э-э, чтобы было всё «по согласию». Ну… Или, хоть бы не так болезненно, что ли… Да-а-а… Гуманист, млять, едрит Мадрит!
Но не резать же младенцев! Хотя… С меня бы, или с кого другого «наследничка», кожу содрали бы с живого. Да и убивают тут не только «зрелые» по моим старым меркам, мужчины, но и дети, достигшие возможности пользоваться оружием. От понятия «зрелости» мне пришлось избавиться после примерно трёх месяцев столкновений с калмыками. Когда в тебя из лука стреляет двенадцатилетний мужчина и, сука, попадает стрелой прямо в грудь, защищённую правда нагрудником, то ты стреляешь в ответ, иначе он следующим выстрелом может попасть тебе в незащищённый ничем глаз. Просто у меня кираса была не видна под кафтаном, а обычные кольчуги калмыкские мальчики пробивали легко. Наконечник входил сантиметров на пять но, думаю, мне бы хватило. Особенно если знать, что наконечники вымазаны каким-нибудь опасным для здоровья дерьмецом.
Так вот, я смотрел на царевича очень серьёзно. А он очень серьёзно смотрел на меня. Ещё бы. Тут его судьба висела на тонкой нити, которую, он думал, я мог разрезать в любой момент.
— Ты хочешь, чтобы я поклялся тебе? — наконец-то спросил он. — Я — царевич, наследник престола?
— И я наследник того же престола, причём, царя, пленённого поляками, которые… Но не будем продолжать меряться, э-э-э, родословной. У меня она, если брать по персидской линии, гораздо богаче. Я же хотел поклясться тебе по просьбе твоего отца, почему бы не поклясться и тебе.
— Ну-у-у… — промычал, поморщившись, царевич.
Он что-то хотел ещё сказать, но сдержался.
— Не по годам ведёт себя наследник, — подумал я и сказал, — Короче. Будешь только меня слушаться?
— Тем более, что казаки в Москве уже присутствуют, но, похоже, это — лазутчики. И, честно говоря, я собирался посадить тебя на трон, дождаться своего войска, идущего из Симбирска, и отъехать вместе с ним на Ахтубу. Волгу надо охранять. По ней вся торговля с Голландией и Британией идёт. Нельзя сорвать контракты по фьючерсам. Да и пшеница, горох, чечевичные и другие бобы в Москву поступает с моих полей. Волгу захватят, начнётся голод.
— Да, Волгу надо охранять, — вроде немного успокоился Алексей. —
— Этот патриарх, Иосаф, да? Которого собор назначил, и сам не рад, что принял сан. Я так думаю. По крайней мере, полагаю, что у меня получится его убедить, вернуть всё в «зад» или, хотя бы, не начинать преследовать старообрядцев. Других митрополитов сразу закрыть в монастыри под начало[2] монахов.
— Многие ведь из тех, кого он лишил мест уже и «градскому суду»[3] приданы. Кто-то уже и отъехамши…
— Вернёшь! — коротко бросил я. — Решайся, да пошли на обход территории. Ждут твои «воры-советнички», небось. Заждалися будущего защитника… Алексей Михайлович всё покрывал-покрывал, да сердце и надорвал через них. И тебя, ежели не исправишь им сделанное, беда ждёт. Казаки церемониться не станут. Им ты — так себе царь.
— А ты, значит, не «так себе»? — обиделся царевич.
— Ха-ха! Думаю, они сильно удивятся, когда увидят, кто придёт на их клич «Шуйского Михаила на царство!» Ха-ха-ха!
Алексей ещё сильнее нахмурился и скривился.
— Воры-советнички, как ты говоришь, недовольны, что в Измайловском дворце ты командуешь, а не воевода Пушкин. И что ты его стрельцов под себя забрал.
— Лидер должен быть один! — безапелляционно буркнул я не помня, знает Алексей, кто такой «лидер». Должен знать, вроде бы. Латынь ведь… Латынь он знает…
— И, между прочим, Измайлово снова перешло под моё управление. На то имеется царский указ. Который, между прочим, никто не отменял. А кому не нравится, что здесь полностью командую я, пусть убираются ко всем чертям. Где, кстати, им всем и место.
Короче, своей настырностью и независимым поведением, уломал я царевича дать мне клятву, что он отменит реформы и погонит от себя всех умников, кроме «имярека». Алексей, как настоящий иезуит, попытался заставить меня дать ему клятву, что откажусь от престола, но я «отнекался», ссылаясь на противоречие. Как он сможет исполнить свою клятву, спросил я, если я не откажусь от престола и не помогу ему стать царём? Да-а-а, уж…
Так вот, кхе-кхе… Стоим мы, значит, на привратной башне и удивляемся, а крёстный ход всё ближе и ближе. Где-то сзади процессии шёл здоровенный детина в рванине, более похожий на юродивого. Детина нёс на спине огромный крест. Подле него, делая вид, что помогают, оря и стеная плелись другие юродивые, всего около двух десятков человек. На юродивых я спокойно смотреть так себя и не приучил. Смерть уже в различных ипостасях и формах видел и сам убивал, а вот на истерзанные добровольными пытками тела без ужаса и брезгливости не смотрел.
— О Господи, Боже мой! — проговорил Алексей. — Юродивые… Зачем они их-то…
Царевич не договорил…
— Дабы разжалобить тебя, государь, — сказал Милославский.
— Тьфу! — сплюнул царевич. — Ещё раз назовёшь меня государем, получишь батогов.
Милославский удивлённо глянул на наследника.
— Иван Фёдорович, узнай, что хотят? — спросил царевич воеводу Пушкина, скосив недовольный взгляд на Милославского.
Алексей, встретившись во дворе с «воровскими помощниками» стал их потихоньку «гнобить». То к одному придерётся, то к другому. Не так стоишь, не так идёшь, не ко времени богато одет… Сам он после разговора со мной переоделся в «простую» одежду. Предыдущая была полностью покрыта жемчугом и драгоценными каменьями. К слову сказать, весил такой кафтан килограмм десять. Теперь он был одет в «уличную» одежду. Это касалось и сапог, и портов, и шапки. Да и шубу он попросил надеть на себя с «простым» всего лишь вышитым золотой нитью узорчатым окладом с собольим мехом вовнутрь.