Степное солнце

Павленко Петр Андреевич

Муся стояла с комбайнером Гончаруком, смазывавшим комбайн, и виновато слушала, что он говорил ей.

Речь шла уже не об уборке, а о подъеме зяби, и Гончарук утверждал, что надо пахать как можно скорее, что земля, как он понимает, тут слабая, дождей не предвидится. Муся же, вздыхая, отвечала, что в земле она твердо уверена, а что с пахотой еще вполне можно обождать.

— Разве мы с вами, Алексей Иванович, мало от нее взяли? — спрашивала она. — Во всем районе первые, не правда, что ли?

— Первые-то первые, а выводов никаких

не получим, — стоял на своем Гончарук, и было видно по его лицу: уверен, что его подведут, и потому Мусины уговоры на него плохо действовали. — Колхозный фонд у нас с тобой не тот, вот что.

— Сама я не хочу, что ли, в люди выйти, Алексей Иванович? — успокаивала его Муся. — Я сегодня со всей бригадой в косовице помогу. Расшибусь, а план выполним. Вы только себя твердо держите, Алексей Иванович, я на вас надеюсь…

Гончарук недовольно жевал губами.

— Да я третий день на одном нарзане. При чем тут «надеюсь, не надеюсь»… На одном нарзане, будто при смерти.

Сергей убежал, не дослушав.

И вдруг — вот он, председатель, едет на своей двуколке, что-то записывает.

— Анисим Петрович! Обедать когда?

— Это городским-то? — Председатель почесал карандашиком нос. — А сколько отправили на склад?

— Сорок корзин.

— Ишь ты! Вот они, городские, какие! Через час веди их в огородную бригаду, вот записка. Я уж сказал там… Погоди, Емельянов! Как полсотни отправите, только тогда веди, слышишь?

На половине дороги между селом и садом встретился Вольтановский. Он с ходу стал на тормоза так, что в машине все завизжало, и сделал рукой знак садиться.

— Где тебя носит? Ищем, ищем. Садись быстрей!

— Ехать?

— Перебрасывают в соседний колхоз. Сел?

— Да у меня, дядя Петя, бригада в саду осталась…

— Подумаешь! Нынче-то хоть кормили?

— Меня кормили, а их нет. Папа там уже, в новом колхозе?

— Надо быть, там. Громадную, понимаешь, задачу дали. Тут хоть колхоз на шоссе, а там, брат, из глубинок возить, по степи. Запорем резинку, ей-богу запорем!

— Эх, дядя Петя, я же с поста убежал!

Вольтановский только махнул рукой.

— Антон Антонович нам что говорил? — продолжал Сергей. — «Не срамите, говорит, себя». А я? Взял да и осрамил. Семенов узнает, в газете как шлепнет…

— Эх, свалился ты на мою голову!.. — Вольтановский затормозил перед пешеходом, устало шедшим по краю дороги. — Не в колхоз, случайно?

— В колхоз.

— Будь такой добрый, тут со мной начальник молодежный сидит, надо распоряжение насчет кормежки приезжих передать. Вот тебе, папаша, записочка. Передай, я тебя прошу, а то спасу нет. Заел меня!

Машина тронулась. Вольтановский скосил правый глаз на Сергея:

— Вылитая Зотова, ей-богу. Получится из тебя ходячая директива.

Сергей не обиделся. Он знал, что прав.

Верхушки сада, где работала Сережина бригада, пробежали за гранью холма и исчезли…

Странная пошла жизнь.

В ее быстрых водоворотах мелькали с какой-то сказочной быстротой события и люди. Он даже не простился с Зиной, не отчитался перед Бабенчиковым. Пусть бы они приехали в город — лучше, конечно, без тети Нюси, — и он показал бы им море и тот парк, что недавно устроили, и улицу, где он, Сережа, живет.

Еще раз пробежали перед его глазами люди первых его степных дней и исчезли — может быть, на всю жизнь.

6

Степь задымилась сумерками, но розовый дым заката еще долго полз над землей. Потом, когда стемнело, взошли крупные, яркие звезды, и след бледно-розоватых облаков нехотя растаял в ночи.

Тетя Саша, вдова, с дочерью Олей, двенадцатилетней девочкой, у которых поселили водителей, разостлала под деревьями два рядна, набросала подушек, поставила возле ведро с медовым квасом и, предупредив, что рядом пасека, ушла в свою крохотную, из двух комнатенок, мазанку. Все — и отец, и Еремушкин, и Сергей, и Зотова — легли вповалку, как на пляже. Чудесный запах свежего сена веял над ними. Одно было неприятно — что рядом пасека. Впрочем, тетя Саша, которой Сергей высказал свои опасения, улыбаясь в темноте одними зубами, заверила, что ее пчелы смирные.

Наскоро поели и легли спать. Это была первая ночь, когда все водители собрались вместе, и каждому хотелось рассказать о своих впечатлениях.

— Я тебе очень много должен рассказать, папа, — прижавшись к отцу, сказал Сережа. — Я чего только не делал! Я даже бригадиром был, знаешь! Дали мне семь девчонок…

— Интересно, кто ж тебя, дьяволенка, в пруду выкупал, — забурчала засыпающая Зотова, которая, как всегда, все знала.

Прижавшись лицом к щеке отца, Сергей тихонечко засмеялся.

— Я тебе завтра одному расскажу, ладно, пап?

— Ладно, сынок. А я по тебе, знаешь, соскучился. Кого ни спрошу: «Где мой?» — «Да, говорят, где-то шастает, командует чем-то».

И уже закачало первою дремой и, как бы легонько приподняв, мягко и нежно забаюкало. Но тут он услышал голос тети Саши:

— Кто из вас старшой? Вставайте! Полевод просит.

Отец поднялся. Сон отогнало и от Сергея. Низенький, коренастый старик с густой и круглой, как баранья шапка, бородой виновато обратился к отцу:

— Емельянов? Вы уж извиняйте, за ради бога, что потревожил, да, знаете, какое дело: комбайн остановился. Решили было всю ночь сегодня убирать, а чего-то случилось, никак сами не разберутся. Не поможете, а? А то пока до МТС доберемся…

Отец разбудил Вольтановского. Сергей тоже вскочил и оделся.

— Я, папа, с тобой еще нигде не был, все без тебя да без тебя.

— Да ведь устанешь, смотри…

— С тобой, папа, я никогда не устану.

Полевод погладил Сережу по голове.

— А ничего, пускай едет, там у нас ребятишки дежурят — не заскучает.