Стертая

Терри Тери

— Вставай! — бросает он.

Выбираюсь из убежища, щурясь от бьющего в глаза света.

— Ты знаешь, что и почему. Знаешь, насколько это важно. И все равно не слушаешься.

— Простите. Я больше не буду. Обещаю!

— Хватит с меня твоих обещаний. Тебе нельзя верить.

В его голосе сожаление, даже печаль.

—

Дай мне свою левую руку.

Я не даю, и он сам ее хватает.

— Жаль, но тебе нужен урок.

Я даже почти верю, что ему действительно жаль, когда он ломает мои пальцы, один за другим, кирпичом.

ГЛАВА 8

Боль колет глаза, словно вонзает и поворачивает лезвие ножа.

Под языком горьковатый, металлический привкус. Я кашляю.

— Идет.

Голос мужской. Кто?

Пытаюсь открыть глаза, но они горят, словно с неба на них упало солнце. Мычу от боли.

— Кайла? — Чья-то рука касается моей. Эми. — Выключи свет, — говорит она. Свет гаснет, и я разлепляю веки и щурюсь. — Ну вот, — говорит она и улыбается.

Я на полу. Пытаюсь сесть.

— Не шевелись. — Снова мужской голос. Поворачиваюсь на звук. Парамедик? В дверном проеме белое лицо — мама.

Меня снова кладут на кровать. Эми держит капельницу. Кто-то все соединяет, еще кто-то вводит в вену иглу, и что-то теплое вливается в кровь. Боль слабеет. Я закрываю глаза.

Голоса смешиваются и уплывают.

Из-за кошмара? Не верится.

Она могла умереть...

День-два пусть полежит в постели. Обезболивающее...

Если бы Эми не проснулась, когда она упала на пол, все могло бы кончиться плохо... Последний шанс.

ГЛАВА 9

— Можно мне хотя бы книгу?

— Нет. Тебе предписано отдыхать, — говорит мама и складывает руки на груди.

— Я могу и отдыхать и читать.

— Нет.

— В больнице мне разрешали, — сообщаю я, притягивая правду за уши.

— Ты не в больнице, ты под моим наблюдением, и ты отдыхаешь. А теперь спи. — Вспугнув Себастиана, она выходит из комнаты и захлопывает за собой дверь.

Я могу убедить себя в том, что она руководствуется наилучшими намерениями. Но как же трудно отдыхать, когда кто-то заглядывает в комнату через каждые две минуты с единственной целью удостовериться, что ты действительно отдыхаешь.

Закрываю глаза. Ощущение такое, словно виски все еще сжимают тисками, хотя, конечно, утром было куда хуже: тогда даже кошачье мурлыканье отзывалось в голове барабанным боем. Пришлось попросить убрать Себастиана из комнаты. Но и уснуть я боюсь. Боюсь, что тот сон снова меня отыщет. Теперь, когда действие лекарства кончилось, случиться может что угодно.

Кошмары в больнице

были ужасные, но запомнились почему-то плохо. Знаю только, что в большинстве случаев я просыпалась с криком. В самих этих кошмарах я часто убегала от чего-то, не зная, от чего именно.

Но в этот раз получилось иначе. Я помню все четко и ясно, как будто сон заново проигрывается прямо сейчас, у меня перед глазами, снова и снова. Я чувствую боль, вижу переломанные, окровавленные пальцы. Все как будто наяву.

Воспоминания словно выгравированы внутри. Такие ужасные, что их не забыть, как ни старайся. Но как раз воспоминаний у меня и не должно быть. Не должно быть ничего, что предшествовало Зачистке. Может быть, их вызвала из какого-то тайника моя попытка рисовать левой рукой?

Кто он? Реальный человек или творение моего воображения, только там и существующее? Во сне я никогда не вижу его лицо. Сначала меня ослепляет свет, потом мешают слезы и боль. Но та я, что жила во сне, знала его и даже узнавала его шаги.

Одно ясно и не подлежит сомнению. Если он настоящий, я не хочу его знать.

— Ммм?

— Извини. Разбудила? — Это Эми.

И вправду уснула. Как будто провалилась в какое-то черное, молчаливое место, неподвижное и без сновидений. Может, остаточный эффект лекарств?

— Все в порядке. Надоело лежать в кровати. Мне можно встать?

Эми качает головой.

— Она не разрешает. Тебе нужно оставаться в постели весь день. Мама всегда строго исполняет врачебные предписания, независимо от того, верит в них или нет.

— Такая скука.

— Бедняжка. Как твоя голова?

— Не очень хорошо.

— Тебе что-нибудь нужно? Ты не проголодалась?

— Нет.

Эми поворачивается к двери.

— Подожди. Сделаешь кое-что для меня?

— Что?

— Мне нужен альбом. Она забрала его, и я не могу рисовать.

Эми колеблется. Потом идет в свою комнату и тут же возвращается.

— Это подойдет? — Она протягивает блокнот для записей и карандаш.

— Вполне. Спасибо.

— Только прячь получше, — подмигивает она.

Я поправляю подушки, сажусь повыше и поворачиваюсь так, чтобы вошедший в комнату не увидел блокнот. Прислушиваюсь — не скрипят ли ступеньки под ногой крадущейся наверх мамы.

Но стоит карандашу коснуться бумаги, как тревоги и беспокойства уходят, и меня все сильнее увлекает любимое занятие. Я бегу от себя, от сна, от всего.

Я становлюсь кем-то другим.

— Повезло, что не мама.

Я вздрагиваю.

Эми закрывает за собой дверь и ставит на стол рядом с кроватью поднос с тарелкой супа.

— Что рисуешь?

Показываю. Полумама, полудракон. В разных позах. Изрыгает пламя, летает над домом.

Эми смеется.

— Господи. Смотри только, чтобы она не увидела. Надо будет спрятать это и...

Она замолкает. Хмурится. Смотрит на мою руку. Левую руку, которая держит карандаш. Страх просачивается в живот холодными струйками.