Стертая
Шрифт:
— Кошмаров не было?
— Нет. — Вообще-то закрывать глаза я боялась, но если что-то и снилось, то в памяти ничего не задержалось.
— Интересно. Впервые с тобой случилось нечто по-настоящему страшное, и при этом ты спишь как младенец. — Папа качает головой, как будто я для него загадка, которую он пытается решить. У меня такое чувство, что ему не нравится, когда он чего-то или кого-то не понимает.
— Может, дело в уколе, который мне сделали в больнице.
— Может быть, — говорит он, но я понимаю, что ему хорошо известно,
Неужели он каким-то образом узнал, что я встретилась с двумя из них лицом к лицу? Нет. Откуда? Мы на извилистом участке дороги, и он смотрит только на нее.
— Так что?
Что я думаю о террористах... Да они у меня из головы не выходят. Взорвать автобус со школьниками, убить медсестер...
— Они — зло.
— Некоторые считают, что их действия оправданны. Что лордеры заходят слишком далеко, что зло — это они. Что происходящее в этой и других подобных больницах неправильно.
Я в шоке. Как у него хватает смелости говорить такое, пусть даже кто-то — какие-то неизвестные, безликие и безымянные люди — так думает.
— Но ведь террористы убивают людей, невинных людей, которые вообще ни при чем. Неважно, почему они так делают, это все равно неправильно.
Он склоняет голову, как будто обдумывает сказанное мной.
— То есть для тебя их методы важнее точки зрения? Интересно.
Мы сворачиваем к школе. Я собиралась попросить подождать минутку — а вдруг миссис Али распорядилась исключить меня и из воскресных тренировок, — но теперь мне хочется поскорее выйти из машины и не слышать папиных вопросов. Когда он говорит «интересно», это звучит так многозначительно.
Фергюсон уже здесь. Он здоровается со мной кивком, когда я выхожу из машины, и мое появление ничуть его не удивляет. Папа машет рукой и уезжает. Мама требовала, чтобы я осталась сегодня дома, но он сказал, что присматривать за нами постоянно невозможно и меня лучше отпустить. В себя она пришла еще вечером, посидев с тетей Стейси, так что когда через несколько часов папа вернулся домой, никто бы и не догадался, что ее что-то расстроило.
Папа определенно высказывается престранно...
— Я знаю, что случилось с Феб.
— Что? То есть откуда? — Бен, отдуваясь, прислоняется к дереву. Я с самого старта и до вершины холма мчалась так, словно за мной гнались лордеры, и он едва поспевал. Обессиленная, я остановилась. Поговорить и проверить, в порядке ли уровень.
— Я видела ее.
— Где?
— В больнице. Ее зачистили.
Быстро рассказываю Бену о вчерашних событиях. Худшее пропускаю. Не потому, что не хочу рассказывать, а потому что не хочу думать, как это описать, — они как будто спрятаны за маленькой, накрепко закрытой дверцей у меня в голове. Кое-что хочет остаться в темном уголке и никогда не выходить оттуда, и меня это устраивает. Я представляла это мысленно накануне, прежде чем уснуть: заталкивала воспоминания за дверцу и запирала
— Террористы проникли в больницу? Ничего не понимаю. — Вид у Бена такой, словно он хочет рвануть дальше по тропинке. Я хватаю его за руку, и он сжимает мое запястье.
— И не забывай про Феб, — говорю я.
— А ты уверена, что это была она?
— Да. — Ни малейших сомнений у меня нет, несмотря даже на ту счастливую улыбку, которую я никогда не видела на ее лице.
— Значит, ее зачистили. Но ведь забрали Феб всего лишь неделю назад или даже меньше. Ее бы не успели осудить за такое время.
— Верно.
Мы идем по тропинке. Спешить некуда, у нас огромное преимущество перед остальными — дождя, который задержал бы на подъеме, не случилось, глинистый склон за неделю высох. Бен останавливается у камня, на котором мы сидели прошлый раз, садится и тянет меня к себе на колено. Обнимает крепко-крепко и, зарывшись в волосы лицом, говорит:
— Так рад, что ты цела и невредима. Даже не знаю, что бы я делал, если бы ты тоже исчезла.
Тоже исчезла... как Тори. Хотя погибнуть от рук террористов не совсем то же самое, как если бы тебя увели лордеры. С тем, кого разметало кровавыми брызгами, все ясно. Разве что об этом никто не узнает.
Вот так мы и сидим. Октябрьское утро дышит морозцем, но солнце уже согревает спину, а с другой стороны греет Бен. Я уткнулась лицом в его грудь и вдыхаю запах его пота и чего-то еще, что и есть Бен. Его дыхание теряется в моих волосах, его сердце стучит вместе с моим, и мне хочется навсегда остаться в этом мгновении.
Наконец он немного отстраняется. Лицо серьезное.
— Послушай. Феб было пятнадцать — я уточнял у одной ее подруги. Поэтому ее зачистили. Но Тори уже исполнилось семнадцать. А Джанелли? Он же старик. Что сделали с ними?
— Не знаю.
— Нам нужно что-то предпринять, — говорит Бен, и в животе у меня расползаются щупальца страха.
— Что, например?
— Не знаю.
— Рассказать по крайней мере о Феб, ведь мы знаем, что с ней случилось. То, что они сделали с ней, незаконно. Люди могут догадываться о чем-то, но наверняка им ничего не известно, ведь так?
Качаю головой.
— Говорить ничего нельзя! Иначе ты запросто окажешься следующим.
— Но если люди не узнают, что происходит, то ничего и не изменится.
— Нет, — твердо говорю я.
— Но...
— Нет! — Я вскакиваю и быстро иду по тропинке.
Бен тоже встает.
— Кайла, я...
— Нет. Пообещай, что не станешь ничего предпринимать.
Долго спорим, и в конце концов он обещает только, что не сделает ничего, не обговорив это предварительно со мной. Потом мы снова бежим. Топчем и топчем тропинку, пока я не переношусь туда, где есть только бег и где думать можно как обо всем, так и ни о чем. Вдалеке появляется финиш — наш автобус и фигурка Фергюсона. Я беру Бена за руку.