Стертая
Шрифт:
— Этот дог — ее любимец?
— Да, да. Ходил за ней как привязанный, поджав хвост. Будто щенок-переросток. Может, Боб поэтому и злился — как-никак собака-то сторожевая. — При упоминании Боба в глазах ее мелькает страх. Как можно быть замужем за таким человеком? А если он — твой отец? Женщина нервно оглядывается, словно боится, что муж появится из-за поворота, и я поворачиваюсь и быстро иду по дорожке в противоположном направлении. Она не отпускает мою руку и идет за мной. Молчаливая мольба. И в голове у меня голос Эйдена: представь, каково это, не знать, что случилось, беспокоиться. Подумай
— Я видела Феб в прошлые выходные, — говорю я наконец. — Случайно.
— Где она?
— В Лондоне, в больнице.
— Господи, что с ней? Она поранилась?
— Нет, с ней все хорошо.
— Не понимаю. Тогда почему она в больнице?
— Ее зачистили.
Женщина словно спотыкается, и я, позабыв об опасности погони, тоже останавливаюсь.
— Ох, Феб, — шепчет она. — Не видать мне тебя больше. — Ее глаза наполняются слезами.
— Мне очень жаль.
— Она довольна? Здорова?
— Да.
— Спасибо, что пришла... что рассказала.
Я продолжаю свой путь, мать Феб бредет домой. И ветерок доносит ее негромкие слова:
— Может, так оно и лучше.
Может быть.
— Да что с тобой случилось? — спрашивает Эми.
— Упала.
— Разувайся здесь и не тащи всю эту грязь по дому. Кстати, и пахнет от тебя не слишком хорошо.
— Спасибо.
Эми заталкивает Джазза в кухню, снимает с меня одежду в прихожей, загружает тряпки в стиральную машину, а меня отправляет в душ. Царапина на голове больше не кровоточит и легко маскируется волосами.
Мама, вернувшись домой, застает нас троих в кухне, где мы пьем чай и делаем домашнюю работу.
— Какие вы все прилежные. — Она вскидывает бровь, как будто знает намного больше, чем может показаться на первый взгляд.
Вечер. На кровати мурлычет Себастиан. Я пытаюсь уснуть. Голова еще болит, но боль уже не острая, пронзительная, а тупая, ритмичная.
Я рада — несмотря даже на стычку со Зверем, — что встретилась с матерью Феб. По крайней мере, она знает теперь, что случилось с ее дочерью. А еще я знаю, что они не станут штурмовать больницу и поднимать шум. Отцу наплевать, что случилось с его ребенком, а мать не посмеет ему возражать. Может, так оно и лучше, сказала она. В какую бы семью ни отправили Феб после больницы, там ей точно будет лучше, чем в родном доме. Не удивительно, что она ни с кем толком не ладила, кроме, разумеется, животных вроде того жуткого дога. В больнице у нее было такое счастливое лицо. Разве то, что с ней сделали там, не милосердие?
Может, и моя семья была не лучше.
Я закрываю глаза крепко-крепко, но голос все равно не затихает. Он говорит такое, чему я не верю, что не хочу слушать. Сейчас, когда темно и тихо, голос в моей голове звучит особенно громко.
Мама и папа не придут за тобой, Люси. Они не хотят тебя. Они отдали тебя, и ты никогда больше их не увидишь.
Холодно. Я подтягиваю одеяло. Простыни какие-то не те, колючие. Вообще все не так, как должно быть, даже воздух другой и вкус у него непривычный, солоноватый. Как будто его принесло с моря, которого я до сегодняшнего дня никогда не видела.
Прячу
«Они отказались от тебя, отдали, и ты никогда их не увидишь»...
ГЛАВА 39
— Эй, как дела? — Бен улыбается своей сногсшибательной улыбкой, и мне хочется ответить, рассказать ему все-все. Что я таки сделала кое-что настоящее, поговорила с мамой Феб. Что прошлой ночью меня постоянно будил один и тот же сон.
Бен — единственный, кому можно рассказать такое, но как он отнесется к моему сну? Если мои родители отказались от меня, то почему объявили потом пропавшей без вести?
— Все в порядке? — спрашивает он.
Я пожимаю плечами, провожу карточкой по ридеру, и мы входим в класс биологии. И что скажешь, когда вокруг так много ушей?
Занимаем свои обычные места позади. И тут нас ждет очередной сюрприз: мы не видим мисс Ферн.
Вместо нее мужчина, которого я никогда прежде не видела. Прислонившись к столу, он оглядывает класс, наблюдает за тем, как мы рассаживаемся. Через какое-то время некоторые из девочек уже начинают перешептываться, и понять причину совсем даже не трудно: новый учитель — просто красавчик. Причем привлекательны не какие-то отдельные детали — волнистые, с блондинистыми прядками, волосы, рост, изящно сидящий костюм, — но и весь, так сказать, комплект. Взгляды всех так и тянутся к нему.
Его же взгляд скользит по классу легко и небрежно, от парты к парте. Но в тот миг, когда наши глаза встречаются, что-то случается. Не знаю, как это назвать, но между нами как будто что-то проходит. Нет, ничего такого, никаких глупостей. В его взгляде — узнавание, в моем — ответ. Вот только отвечаю не я. Мною вдруг овладевает непонятное волнение, вспыхивают щеки, а он смотрит и смотрит, без улыбки и до неприличия долго. Потом отводит глаза, и я словно падаю с высоты. Голова кружится, в животе болтанка.
— Доброе утро, класс, — говорит незнакомец. — Мисс Ферн не будет сегодня и еще какое-то время. Несчастный случай. Я — мистер Хаттен. — Он поворачивается и пишет свое имя на доске.
Мне послышалось или перед словами «несчастный случай» возникла небольшая пауза? Не несчастный случай. Не л орд еры, как в случае с Джанелли. Только не это. Прикусываю язык, отвлекая себя этой болью. Неужели ее тоже забрали, а если да, то почему? Я не вижу для этого ни малейшей причины. Мисс Ферн была хорошей учительницей, но во всех прочих отношениях совершенно незаметной. Джанелли забирали открыто, на глазах у всех, почему же теперь должно быть иначе?
Может быть, у замены есть какая-то другая причина? Может быть, Хаттен — один из них?
Я незаметно наблюдаю за ним, пока он идет по классу и записывает наши имена и кто где сидит. На лордера не похож. Во-первых, потому, что они носят серые костюмы или черную форму. Но дело не только в этом. Л ордеры, изначально настроенные на боевую готовность, просто не замечают тех, кому меньше двадцати, — мы не достойны их внимания. Хаттен другой — он здесь, с нами, он всех нас замечает и к каждому проявляет интерес. Он иной.