Стигматы
Шрифт:
Готье потерял глаз в Акре в бою с сарацинами, и шрам тянулся от линии волос до челюсти, отчего одна сторона его лица выглядела так, будто была из воска и ее оставили слишком близко к огню. Это делало его устрашающим. Когда он выпивал лишнего, ему доставляло удовольствие гоняться за детьми и служанками по залу, рыча, как медведь. Сам Филипп помнил его лишь как добродушного человека с пристрастием к цукатам.
Готье и отец Филиппа поссорились незадолго до смерти отца, и отец Рено нашел службу в другом месте. Готье умер прежде, чем они успели помириться. Это было единственным сожалением его отца, и на смертном
Поэтому, когда Филипп вступил во владение Верси, он послал за ним, к изумлению и облегчению всех.
Он прибыл в День всех усопших, в самый дождливый день на памяти Филиппа: дождь лил отвесно с неба цвета олова, безветренно, грязь по щиколотку. Рено сидел на пегом пони, чьи бока дрожали от холода и тоски, в сопровождении двух оруженосцев, едва ли старше его самого.
В часовне пробили к ноне, но день уже угасал. Привратник и конюхи вышли с Филиппом встретить его, все торопились вернуться к огню в большом зале и к чашке теплого пряного вина. Рено и тогда не был крепким мальчиком; у него были детские кудряшки и лицо пораженного ангела. Но больше всего выделялись его глаза — поразительного голубого цвета.
— Ты замерз? — спросил его Филипп.
— Бывало и холоднее.
«Неужели?» На нем был лишь кожаный плащ поверх тонкой туники. Филипп видел утонувших собак и с лучшим видом.
— Ладно, юноша, — сказал он. — Как насчет теплого огня и горячей говядины? Что скажешь, юный сэр?
Мальчик помедлил, лицо его было серьезным.
— Сначала я должен позаботиться о своей лошади.
— Дед тебя этому научил? Что ж, у нас здесь есть конюхи, чтобы этим заняться. — Он бы снял его с лошади, как ребенка, но вместо этого Рено соскользнул с седла и, заложив руки за спину, последовал за Филиппом в замок.
«Подойдет», — подумал Филипп.
От него шел пар, когда он стоял у огня. Даже губы у него были синие. Мужчины смеялись, женщины суетились.
— Меня зовут Рено, — сказал он.
— Я знаю, кто ты.
Женщины растерли его льняными полотенцами и уже собирались раздеть прямо в зале, но он вмешался.
— Мы, джентльмены, удалимся, чтобы одеться наедине, — сказал он и повел мальчика наверх, в спальню.
Это было десять лет назад. За прошедшие годы он научил его направлять копье на квинтену, сражаться мечом, булавой и кинжалом и сидеть в седле с прямой спиной. Он также показал ему, как пользоваться длинным луком, и у мальчика была самая твердая рука и самый меткий глаз из всех, кого он когда-либо видел. Он планировал купить ему пальфрея [3] , доспехи и меч в новом году и посвятить в рыцари на пасхальном празднике.
3
Порода лошадей, которая высоко ценилась как верховая в средние века.
За год, что его не было, он вырос; до отъезда был совсем тростинкой, а теперь оброс мясом и огрызался. У него были голубые глаза и песочные волосы, как у его отца, такой же упрямый и донельзя преданный.
— Сеньор, вам следует поесть, — сказал он.
— Я не голоден, — прорычал Филипп.
Но он позволил Рено помочь ему встать на ноги и, пошатываясь,
Он рывком поднял на ноги ближайшего слугу и схватил его за ухо.
— Хозяин дома и с горем покончил. Сегодня — только нагоняй, завтра спущусь с плетью. Так что занимайтесь-ка своими делами.
Остальных он выкатил из соломы пинком. Они разбежались: плеть ему не понадобится. Он бы и так ее не применил, но им об этом знать было не обязательно.
Он спустился в кухню, перешагнув через спавшего на лестнице поваренка. В муке завелись долгоносики, в кладовой — мышиный помет. Под сапогом хрустело зерно. Крысы прогрызли все мешки, а на столе лежал неощипанный фазан. Казалось, никто и не подумал засолить свинину, и она сгнила.
— Я пытался им сказать, — промолвил Рено. — Они меня не слушали. Даже поговаривали, что вы, может, и не вернетесь.
— В горшке плесень, ради всего святого!
«А чего я ждал? — подумал он. — Когда я надел крест, ей пришлось платить солдатам, отчитывать слуг, дубить шкуры, молоть зерно и вести счет ящикам с пряностями и свечам. Возможно, она была права: делу Божьему лучше служилось здесь, в Верси, чем в Иерусалиме».
— Когда госпожа Алезаис умерла…
— Я понимаю. Вина лежит на мне, и ни на ком больше.
Мальчик проснулся и теперь стоял у остывшего очага с широко раскрытыми от страха глазами.
— Собери сюда слуг, сейчас же, — сказал ему Филипп. — Работы по горло.
Мальчик выбежал.
Он повернулся к Рено.
— Вышло солнце. Я хочу, чтобы все постельное и столовое белье было выстирано. Дров на зиму хватит? Заготовьте. Теперь, когда я дома, думаю, они будут тебя лучше слушать. Завтра едем на охоту. Будем молиться, чтобы подстрелить оленя-другого да жирных кабанов, а не то зима будет тощей.
Где-то в замке плакал ребенок.
— Именем Божьим, что это?
— У него еще нет имени, — сказал Рено. — Хотите его увидеть?
— Не сейчас. — Он повернулся к лестнице. — Пойду разберусь с конюхами, выброшу их кости в ров. А потом пусть седлают мне коня.
— Куда вы?
— Мне нужно поговорить с женой.
XIV
Тулуза
Фабриция застонала и перекатилась на бок. Она сунула руку между ног и уставилась на слизистое, водянистое кровавое месиво. Наверное, так чувствует себя юноша, сбитый с ног в драке, ограбленный и избитый товарищем, которым он еще несколько минут назад так восхищался.
А она-то считала его таким печальным и нежным.
Надо вставать с пола; мать скоро вернется с рынка. Рассказать ей? Но тогда мать расскажет отцу, а тот примет меры. Ее семья будет погублена.
«Если я уйду в монастырь, моя невинность больше не будет волновать ни одного будущего мужа, так что вреда нет, — подумала она. — Если только он не сделал мне ребенка. Но за городскими стенами живет старуха, которая, говорят, может дать девушке зелье из трав, что вымоет дитя, прежде чем оно успеет вырасти».