Стигматы
Шрифт:
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
XVII
Сен-Ибар, Страна Ок
весна, 1209 год
В тот час, когда солнце скрывалось за горами, наступало время, когда свет был самым совершенным. Фабриции казалось, что она может протянуть руку и коснуться каждого чахлого тимьяна, каждого куста лаванды и карликового дуба в зарослях гарриги. В долине внизу пшеничные поля и пастбища выглядели как гигантская шахматная доска.
На
Скоро у нее не останется веской причины носить каждый день шерстяные перчатки.
Она смотрела, как горбун Бернарт медленно и с трудом выходит из восточных ворот и направляется к своему жилищу на другой стороне долины. За плечами он нес несколько жалких луковиц, которые принес на рынок продать. Следом бежали мальчишки, дразня его и швыряя камни. Один из камней скользнул ему по голове, и он рухнул в канаву.
Она поставила свою корзину и побежала за ними. Они рассыпались по переулкам.
— Я знаю, кто вы! — крикнула она им вслед. — Ваши матери об этом узнают!
Бернарт лежал в канаве ничком. Сначала она подумала, что он мертв, но когда она его потрясла, он открыл глаза и сел. Казалось, он не понимал, где находится, и принялся собирать луковицы, разлетевшиеся по тропинке.
— Ты не ушибся? — спросила она.
— Нет, не ушибся, — ответил он. «Он привык к такому обращению, — подумала она. — Как собака: пнешь ее, а она все равно лижет тебе руку».
— У тебя кровь, — сказала она. Камень сбил с него шапку, и теперь она положила руку ему на голову, чтобы осмотреть рану. Голова была старая, кривая, формой напоминала боб; говорили, он таким родился, уродливым вышел из материнского чрева.
Бернарт закрыл глаза от ее прикосновения.
— Ты в порядке? — спросила она.
Он покачнулся на коленях, затем потянулся и схватил ее за запястье. Она отпрянула. Он ее напугал.
— Прости. Просто так хорошо стало. Словно прохладная река по мне пробежала.
Ей тут же стало стыдно за свой страх. Старый Бернарт никого не обидит. Она помогла ему встать, отдала шапку, собрала с земли оставшиеся луковицы и положила их обратно в мешок.
— Dieu vos benesiga [5] , — сказала она.
— И тебя благослови Бог, Фабриция, — ответил он и, хромая, побрел прочь.
5
Да благословит вас Бог.
Фабриция поспешила обратно в деревню. Байль закрывал ворота на закате,
Она увидела мужчину в коричневой сутане, идущего ей навстречу, и остановилась в поисках другого пути, надеясь его избежать. Но было слишком поздно.
— Фабриция, — сказал священник.
— Отец Марти.
— В полях была? — Он остановился перед ней, преграждая дорогу. Крупный мужчина — «из него получился бы отличный каменотес», — говорил ее отец. «А не паршивый священник», — отвечала мать. У него была широкая улыбка и жадные глаза, взгляд, быстро оценивающий десятину или плату за отпущение грехов. Однажды он унес постельное белье умиравшего, которого только что соборовал и которому больше нечем было платить. По крайней мере, так говорили.
Его брат был байлем, так что с ним следовало держать ухо востро. Половина незамужних женщин в деревне, да и добрая часть жен, в то или иное время были его любовницами.
— Я собирала травы для матери.
Он взял у нее корзину, чтобы посмотреть, что внутри. «Ему не нужен ни тимьян, ни белладонна, но он все равно возьмет немного, просто чтобы показать, что может».
— Правда, что она знахарка?
— Вы больны, отец?
Он не ответил, просто вернул ей корзину, уже легче, чем была.
— Скоро стемнеет. Мне нужно домой, — сказала она.
Он схватил ее за рукав и втащил в дверной проем.
— Я слышал, у тебя был любовник в Тулузе, такой же священник, как я.
— Едва ли любовник. Он меня изнасиловал.
— Вы, женщины, потом всегда говорите, что это было изнасилование.
В переулке было темно, никто не увидит. Можно закричать, но что он тогда сделает? «Лучше попытаться отговориться», — подумала она.
— Ты боишься греха, маленькая Фабриция? Ибо я говорю тебе: дама, что спит с истинным любовником, очищается от всякого греха. Радость любви делает деяние невинным, ибо оно исходит от чистого сердца. Если ты будешь счастлива, ты не прогневишь Бога.
— Если только не делаешь это с мужем, то попадешь в ад.
— Кто тебе такое сказал? — спросил он и попытался ее поцеловать.
— Прошу, отец, я боюсь за свою душу. — «Но в основном потому, что ты мне отвратителен, — подумала она. — Но если я скажу это, ты и байль сделаете жизнь моего отца невыносимой, а разве я и так не причинила ему достаточно горя?»
— Тогда исповедуйся мне в воскресенье, и я отпущу тебе грехи. — Он положил руку ей на грудь и сильно прижал к себе. Она подумала о Симоне и о яркой, водянистой крови на тростнике после того, как он с ней покончил, и инстинктивно, с силой, вскинула колено. Отец Марти рухнул на колени. Фабриция вывернулась и побежала. Она не останавливалась, пока не достигла их дома высоко на холме, возле замка байля.