Стигматы
Шрифт:
Она едва научилась ходить, когда впервые, смеясь, показала пальцем на фей в саду; ее оживленные беседы с невидимым сперва заставляли отца улыбаться, потом хмуриться, а потом и ругаться. К тому времени, когда она стала достаточно взрослой, чтобы ходить на рынок без сопровождения, она научилась притворяться, что не слышит воплей из заброшенной хижины у восточной стены или темных духов повешенных под стенами у Гаронны.
Ей казалось, будто она не до конца выскользнула из материнского чрева. Часть ее все еще ощущала тот мир, откуда она пришла, и тосковала по нему.
Чтобы скрыть свою тайну, она отчаянно цеплялась
Она решила, что забудет о том, что случилось сегодня в церкви, и сделает так, как говорит отец. Замужество с Пейре будет не так уж и плохо. Он хороший, сильный малый, и с ним она не будет голодать. Так почему же она видела его распростертым на полу церкви, с мозгами, разбрызганными по каменным плитам?
*
На следующее утро она спросила Элионору о Пейре. Считает ли она, что это правильный выбор для нее?
— Он сильный, работящий, и ты никогда не будешь голодать.
Такого ответа и следовало ожидать. В конце концов, чего еще женщина может желать от брака?
— А каково это... лежать с мужчиной?
— Так вот что тебя тревожит? Послушай, дитя, твой отец — единственный мужчина, которого я знала. При всей своей стати он человек нежный, и я никогда не чуралась его объятий. Ты это знаешь.
— Так ты полюбила его с самого начала?
— С самого начала? Мое начало было таким же, как и твое. Все устроил мой отец, и я благодарна ему за его мудрость. Это, конечно, было не так, как в песнях менестрелей, но мы привыкли друг к другу, и теперь, я думаю, я люблю его больше всего на свете, кроме тебя. — Она обняла ее. — Все будет хорошо, вот увидишь. А теперь одевайся, дитя, и ступай на рынок, а то все лучшее разберут.
V
Она могла бы дойти до ворот Сен-Этьен с завязанными глазами, ведь два года подряд она каждый день ходила этой дорогой, чтобы отнести отцу обед. Она узнавала аромат розовой настойки из аптекарской лавки; трактир — по запаху кислого вина и рыбы, ведь трактирщик подавал соленую сельдь, а кости посетители привычно выплевывали на тростник, устилавший земляной пол; затем — стук молота в кузнице, и она ощущала жар, спеша мимо закопченной мастерской.
Она вжалась в стену, когда по переулку на своем огромном боевом коне проехал рыцарь-тамплиер — вонь от него могла свалить быка, ни слова учтивости, бородатый гигант с широким мечом на поясе, который был больше ее самой. Она попыталась увернуться от грязи, летевшей из-под его копыт. Ну и копыта! Таким впору кости в крошево и пыль стирать.
Ночная гроза превратила площадь в море грязи и мусора. Городской смрад усугубляла липкая морось, и люди были на взводе. Труппа бродячих акробатов, выступавшая на площади каждый день, двинулась дальше, и теперь лишь несколько хозяек торговались за яйца и соль с дрожащими от холода лоточниками. У одного из лотков вспыхнула ссора: две женщины сцепились из-за обвеса.
Неподалеку торговец пряностями, уже уличенный в подделке гирь, жалко торчал у позорного столба. Не было даже мальчишек, которые швыряли
Она шарахнулась в сторону от вола с повозкой — грязь из-под колес обрызгала ей платье — и побежала через площадь к церкви. Какие-то ратники, стоявшие возле хозяйского коня, отпустили ей вслед пару сальных шуточек, и она поспешила прочь.
Ансельм окликнул дочь, и отец Симон Жорда оторвался от своего занятия — они с каменотесом как раз чертили в грязи план стен приората. Фабриция Беренжер с плетеной корзинкой на руке пробиралась сквозь рыночную толпу. Он увидел пламя рыжих волос — точно факел в серой, толкающейся людской массе у ступеней собора.
На несколько ударов сердца он перестал замечать гвалт торговцев у ворот Сен-Этьен, торги и брань на рынке, лай собак, вонь людских тел. Взгляд его был прикован лишь к обладательнице этой огненной гривы — юной женщине, тонкой, как тростинка, с поразительными зелеными глазами. И с чувством, близким к ужасу, понял, что она идет прямо к ним.
— Остается вопрос цены, — произнес он, пытаясь вновь сосредоточиться на деле. Но тут рыжеволосая девушка подошла к ним, и отец заключил ее в медвежьи объятия. На ней была длинная туника из тонкой шерсти с узкими рукавами, надетая поверх льняной рубахи с высоким воротом. На ногах — туфельки из мягкой телячьей кожи.
Ее поразительные волосы, дикие и неукрощенные, ловили солнечные блики. Он уловил запах лаванды от ее одежды; она была усладой для всех чувств. Он смотрел на нее дольше, чем следовало. Заметив его взгляд, она не опустила глаза, а взглянула в ответ так дерзко и вызывающе, что у него перехватило дух.
Он оторвал от нее взгляд с той же поспешностью, с какой изголодавшийся человек отодвинул бы от себя полную тарелку. С этой минуты он притворялся — хоть и без особого успеха, — что не замечает ее. Словно на грудь навалили камней. Он был изумлен не меньше, чем встревожен. Вожделение — или любовь, как называли его миннезингеры, — было для монаха старым врагом, и Симон думал, что давно его одолел.
Он поспешно завершил дела. Пока Ансельм брал у девушки свой обед, он подробно излагал свои планы насчет приората. Симон сделал вид, что слушает, затем пробормотал вопрос о плате для Ансельма и его рабочих. Ответ он едва расслышал. Согласившись на условия, он поспешил прочь.
Mea culpa. Mea maxima culpa. [2]
— Кто это был? — спросила Фабриция.
— Тот самый священник, о котором я говорил твоей матери. Отец Симон Жорда. Хороший человек, и хоть мне и больно это признавать, твоя мать права: таких в Церкви нынче мало.
2
Слова молитвы.
Она пошла за отцом в неф. Церковь Сент-Антуан стояла через площадь от великого собора Сен-Этьен; «крошка от каравая», как называл ее Ансельм, почти на столетие преданная забвению. Ансельму поручили ее отремонтировать.
— Что у нас сегодня на обед? — спросил он. Заглянул в плетеную корзину. Там были хлеб, вареная грудинка и кувшин вина. — А Пейре хватит? — Пейре работал на лесах высоко у них над головами. Ансельм помахал ему, и Пейре помахал в ответ. — Пейре! — крикнул Ансельм. — Спускайся! Пора есть!