Стигматы

Фалконер Колин

Фабриция огляделась. Работа в Сент-Антуан продвигалась медленно, ведь у Ансельма была лишь горстка рабочих и плотников. Казалось, епископ предпочитал тратить деньги на собственный дворец в городе. Сегодня здесь были только плотник, стекольщик, художник да несколько крепостных или вольноотпущенников в роли тачечников и разнорабочих. Был еще каменщик-чернорабочий, который клал на раствор тяжелые камни новой стены, выраставшей из южного трансепта и все еще скрытой за лесами из связанных шестов. С помощью сложной системы веревок и блоков наверх поднимали камень. Делали это в несколько приемов,

ведь каждый такой голиаф нужно было втащить почти на высоту башни.

Ансельм гордился заказом, ведь то, что некогда было темной известняковой коробкой, его руки превращали в нечто великолепное. Краска на сводчатых балках потускнела от времени, но теперь на капителях появилась позолота, а на хорах — новые деревянные скамьи для монахов. Он расширил апсиду, чтобы разместить новый алтарь, и продлил эту часть здания в стороны, образовав трансепт и тем самым придав всему строению форму креста.

Она уставилась на выцветшие фрески на деревянном потолке. Ансельм подошел и встал рядом.

— Жалкое зрелище, не правда ли?

— Когда-то, должно быть, было красиво.

Он покачал головой.

— Эти плоские потолки давят на душу. Новая архитектура позволяет нам с помощью контрфорсов и стрельчатых арок поднимать потолки все выше и выше. Так сейчас делают в Шартре и в Бурже. Как бы я хотел построить собор!

— Но если бы ты работал над собором, ты бы не дожил до конца строительства.

— Это не имело бы для меня значения. На закладном камне был бы мой знак. Попав на небеса, я мог бы указать вниз и сказать: «Смотрите, вот что я построил». И им пришлось бы меня впустить! — Он взял ее за руку. — Церковь строят как притчу о нашей жизни. Ты знала об этом?

Его прервал лай собаки, которую какой-то деревенщина притащил с собой, пока глазел на гобелены. Неподалеку два бюргера жарко спорили о цене тюка шерсти. Он нахмурился и увел ее от них в другой конец придела.

В солнечном луче плясали пылинки. Он указал на ряды колонн, заполнивших неф.

— Эти колонны и своды — тьма леса, из которого мы все вышли. А там, наверху, прямо над алтарем, представь себе однажды огромное окно-розу. Оно будет как солнце, указывать нам путь вперед. А что это за путь? Это Он!

Иисус страдал на своем кресте, склонив окровавленную голову.

— Господь наш страдает за каждого из нас, ведя нас по пути искупления. Этот придел — путь нашей жизни, и Он там, в конце, ждет, чтобы привести верных к воскресению.

Он указал на свод.

— И наконец, когда мы прибываем сюда, в конце наших жизней, мы поднимаем глаза и видим небесный свет, льющийся из окон клерстория, и это напоминает нам о великом и небесном Иерусалиме, что ждет нас. Вот чем твой отец зарабатывает на хлеб, Фабриция. Простой каменотес, а я показываю каждому, кто сюда приходит, его предназначение и Божью милость в нем.

Она улыбнулась. Она, конечно, слышала эту историю и раньше, но никогда не уставала смотреть на страсть, с которой он ее рассказывал, ибо он, казалось, никогда не уставал ее повторять.

Она снова подняла глаза и увидела, что Пейре готовится спускаться с лесов. Она тут же поняла, что сейчас произойдет, и взглянула на даму в синем, стоявшую в своей нише в стене. «Прошу, нет».

Пейре

вскрикнул, теряя опору на деревянных лесах. Его руки замелькали в воздухе в то пронзительное мгновение, когда он понял, что обречен, и он крикнул еще раз, на этот раз застонав от отчаяния. От звука удара о каменные плиты ее замутило. Ей показалось, что пол содрогнулся, но это было лишь воображение, порожденное ужасом.

Ансельм не видел, как он упал. Он обернулся лишь в последний миг и увидел Пейре, скорчившегося в нефе, с черепом, расколовшимся, как перезрелый помидор, с руками и ногами, раскинувшимися под неестественными углами.

Он подбежал и обхватил юношу руками, не замечая крови на своих ладонях и коленях.

— Пейре! Пейре, сын мой. Что же ты наделал?

Мозги были повсюду. Ей показалось, ее вот-вот стошнит. Ансельм смотрел на нее с открытым ртом, и она прочла в его глазах вопрос.

«Я не могу выйти за Пейре. Он скоро умрет».

— Как ты узнала?

Фабриция не могла ответить. Она оглянулась на даму в синем, которая лишь улыбалась ей в ответ, ласково, как мать. Пусть это и было своего рода безумием, но от него нельзя было просто отмахнуться.

Она опустилась на колени рядом с отцом, положила белую руку на большое безжизненное тело в его объятиях, словно сама была виновна в его смерти, лишь предвидев ее.

— Мне так жаль, — сказала она.

VI

Бывали дни, когда Ансельм не произносил ни слова. Он начинал работу в церкви вскоре после утреннего колокола к «Ангелусу» и оставался там еще долго после вечерни. Он обедал и ужинал там же, а когда дни стали короче, часто работал при свечах. Без подмастерья работы прибавилось вдвое, ведь теперь Ансельм был единственным каменщиком.

Но Фабриция знала, что не поэтому он так себя изнурял; что он кричал в соборе в тот день, когда умер Пейре? «Пейре, сын мой». Ей было тяжело видеть его горе, и она чувствовала себя в какой-то мере ответственной.

Однажды после полудня она принесла ему ужин в церковь. Приближалась зима, прошел праздник святых Симона и Иуды, и по утрам было холодно. Свежую каменную кладку в церкви укрыли соломой, чтобы раствор не потрескался от морозов. Леса на новостройке напоминали истлевшие кости какого-то гигантского зверя. Скоро тачечников рассчитают, и отец перейдет работать в капитульную залу. Всю зиму он будет тесать и украшать камни для ниш и окон.

Ансельм был в тунике, фартуке и маленькой круглой шапочке, которая отличала его как вольного каменщика, того, кто обрабатывал «чистый» камень для украшения сводов, притвора и узоров окон клерстория. Он работал молотком и зубилом над блоком, который должен был занять свое место в тимпане над южным порталом.

Она смотрела, как он работает. Его дыхание превращалось в маленькие облачка пара. Внутри церкви было сумрачно и холодно, но он носил перчатки без пальцев, ведь для этой работы ему нужна была ловкость кончиков пальцев. Его ладони были покрыты такими толстыми мозолями, словно он и так был в кожаных перчатках, а предплечья — толстыми, как у палача; и все же он мог выводить из капителей цветы и виноградные листья так, будто лепил их из глины.