Стигматы

Фалконер Колин

Жди меня, сердце мое. Я возвращаюсь домой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Тулуза, 1205 год

Бог избрал Фабрицию Беренжер посреди Тулузы, в самый разгар грозы. Одним громовым касанием перста Он поверг ее наземь.

День был теплый, не по сезону. Гроза налетела внезапно: с севера на небе закипели чернильно-черные тучи, как раз в тот миг, когда колокола собора Сен-Этьен звонили к вечерне. Ледяной

порыв ветра ударил ее, словно пощечина, когда она бежала через рыночную площадь, — удар столь яростный и неожиданный, что она едва устояла на ногах.

Дождь обрушился на брусчатку, словно град медных гвоздей, и в мгновение ока ее юбки промокли насквозь. Она не успела заметить зубчатую искру, что дугой прочертила небеса. Миг ослепительного света — и пустота.

Удар молнии, как кто-то позже сказал, прозвучал так, будто сами небеса раскололись надвое. Но Фабриция его не услышала — она уже лежала без чувств на земле.

Даже ее отец на другой стороне площади от толчка рухнул на корточки — так дрогнули под ним камни. Говорили, в тот день все собаки в Тулузе посходили с ума.

Ансельм Беренжер ждал, что на небе появится сам Бог или Дьявол. Но не случилось ни того, ни другого. Через несколько мгновений, когда он пришел в себя, он ухватился за каменную колонну и поднялся на ноги. И тут он увидел свою единственную дочь, лежащую посреди залитой водой площади, и подумал, что она, должно быть, мертва.

Он взвыл, спотыкаясь, бросился через площадь и, выкрикивая ее имя, перевернул ее на спину. Она была белой как полотно. Веки ее были полуопущены, а глаза закатились, отчего она стала похожа на демона. Он подхватил ее на руки и слепо понес по улицам, на бегу громко проклиная имя Господа, ибо не сомневался, кто ее убийца. Небо мерцало и вспыхивало, и раскаты грома заглушали его муку и его кощунства.

*

Когда Фабриция открыла глаза, в комнате было трое, и улыбался из них лишь один. Над ней склонились мать и отец; лицо Ансельма исказила гримаса ужаса.

— Она жива! — выдохнул он.

— Я же говорила, что с ней все будет в порядке, — сказала мать.

— Она была мертва, Элионора! Это чудо. Господь нас пощадил! Он вернул мне мою девочку.

Фабриция содрогнулась от холода.

— Принеси еще одеяло, — услышала она голос матери. — Она вся промерзла. И долго ты ее держал под дождем, старый козел?

Фабриция перекатилась на бок, обхватила себя руками и подтянула колени к груди. Кожа была холодной, как мрамор. Она была нагой. Как это случилось? Она попыталась вспомнить. Но больше ее озадачила женщина, стоявшая в углу. На ней было длинное синее платье с капюшоном, а кожа светилась в мерцающем свете оплывающих свечей. Она знала, что уже видела ее где-то.

— Милая моя. Ты в порядке? Скажи что-нибудь.

— Кто это? — спросила Фабриция.

— Она говорит, — произнес Ансельм. — Слава Богу!

Элионора смахнула с лица слезы. Она взобралась на кровать и прижала дочь к груди. Фабриция ощутила на шее ее теплое дыхание.

— Кто вы? — спросила Фабриция,

глядя в пустой угол комнаты.

Ансельм огляделся. Во второй раз за день ему стало очень, очень страшно.

— Фабриция? — спросил он. — С кем ты говоришь?

— Что случилось, папа?

— Разве ты не помнишь? В тебя ударила молния, когда ты переходила площадь перед Сен-Этьеном.

— Не надо было мне ее посылать, — всхлипнула Элионора. — Сама бы отнесла тебе ужин.

— Я не помню, — сказала Фабриция.

— Я думал, мы потеряли тебя!

— Ты избрана, — сказала ей женщина в синем.

— Но почему именно я?

Мать села и потрясла ее.

— Фабриция? С кем ты разговариваешь?

— Здесь никого нет, — сказал Ансельм. Он взял ее лицо в обе ладони, заставляя посмотреть на себя. — Фабриция? Что такое? Кто здесь, с кем ты говоришь? — Его глаза расширились. — С ней что-то случилось, — сказал он жене. — Она сошла с ума.

Элионора осторожно опустила голову дочери на подушку и укрыла ее до подбородка медвежьими шкурами. Она пригладила ей волосы и поцеловала в лоб.

— Просто отдыхай, — прошептала она. Затем отвесила мужу крепкую затрещину. — Она не сошла с ума! Что ты несешь? Ей просто нужно поспать. Неужели не видишь?

В очаге горел огонь, и Фабриция смотрела, как они отошли туда и сгрудились на двух табуретах. Ансельм снял мокрую рубаху и повесил ее сушиться перед пламенем, от нее пошел пар. Они с Элионорой зашептались, но она не могла разобрать, о чем они говорят.

Женщина в синем исчезла.

— Теперь я вспомнила, кто вы, — сказала она вслух. Это воспоминание заставило ее усомниться, жива ли она на самом деле. Она положила руку на грудь, пытаясь нащупать биение сердца; оно было каким-то другим, временами вздрагивало, словно ребенок в утробе.

Женщина была ненастоящей, решила она. Просто потрясение оттого, что смерть прошла так близко, просто лихорадка, помутившая разум. Сейчас она уснет, а утром все забудется.

II

Пейре де Фаргон был сутулым гигантом, всего на год или два старше Фабриции. Он напоминал ей одну из тех скульптур, что ее отец высекал для капителей в церкви — нарочито огромных, для большего впечатления. Каштановые волосы падали на темно-карие глаза, один из которых был шире и темнее другого. Этим глазом он видел хуже, отчего его мастерство в обращении с молотком и зубилом казалось еще более поразительным.

Он стоял над ней, и лицо его было искажено тревогой. За его плечом стоял Ансельм.

— Пейре? Что ты здесь делаешь? — спросила она.

Он казался потрясенным. Отец сильно толкнул его плечом.

— Твой отец рассказал мне, что случилось, — сказал он. — Я за тебя беспокоился.

— Ничего страшного. Я в порядке.

Она попыталась встать с кровати, но не смогла. Ноги казались слишком слабыми, чтобы ее удержать. Мать оттолкнула мужчин и снова уложила ее.

— Я говорила этим двум болванам не беспокоить тебя.