Стигматы
Шрифт:
— О, Лейла, — простонал Филипп, — что же ты наделала? — Но он знал ответ. На полном скаку она угодила в кроличью нору.
— Что нам делать? — спросила Фабриция.
Филипп опустился на колени.
— Помоги мне снять доспехи! Я не смогу в них бежать.
Фабриция ковырялась со шнуровкой, стягивавшей хауберк на спине. Пока она это делала, он сбросил латные рукавицы и шлем. Целое состояние осталось лежать в траве; ничего не поделаешь. Но меч он оставит при себе.
Один из узлов затянулся, и она не могла его развязать. Он развернулся
— Вы убьете меня сейчас? — спросила она. — Разве вы не это обещали?
— С какой стати?
— Капитан сказал, вы не должны позволить им взять меня живой.
— Нас еще не взяли.
— Я не могу бежать! Я едва могу идти.
— Я просил у Бога сто раз по сто утр. На этот раз он не посмеет мне отказать! — Он сбросил хауберк и встал. — Если не можешь бежать, ползи на вершину холма. Иди!
— А что с лошадью?
— Просто иди! Я следом.
Фабриция сделала то, что, как ей казалось, она не сможет; она почти до самого гребня лесистого хребта то ковыляла, то ползла, не обращая внимания на мучительную боль в ногах. «Какой в этом толк? — думала она. — У них есть лошади. Они нас догонят. Без Лейлы все безнадежно».
Она упала на колени. «Матерь Мария, благословенная среди жен, помоги мне сейчас». Она обернулась и посмотрела сквозь деревья. Она не видела его, но услышала предсмертный крик его лошади.
Она поднялась на ноги и, спотыкаясь, пошла дальше, а когда достигла гребня, снова упала, кубарем скатившись по склону с другой стороны. Наконец она осталась лежать на спине, глядя в небо.
Где Филипп?
Она поднялась на колени и ахнула. Она была всего в двух шагах от головокружительного обрыва. Она поняла, что, должно быть, находится на выступе скалы, ибо вода была прямо под ней, ревя в узком ущелье.
«Дыхание Божье. Это все равно что прыгнуть с вершины собора».
Что-то промелькнуло у нее перед лицом; она почувствовала, как оно пронеслось мимо. Она обернулась. В двухстах шагах дальше по скале стоял лучник, спокойно доставая из-за спины еще одну стрелу.
Она вскочила и вскрикнула от боли в ногах. Единственной ее надеждой спастись теперь было прыгнуть, но она не могла. Она предпочла бы умереть сотней других способов, но не этим.
Лучник тщательно прицелился. Она закрыла глаза и приготовилась умереть.
Она почувствовала, как что-то врезалось в нее, и тут же полетела вперед, не в силах остановиться, и с криком рухнула вниз, ударившись о воду далеко внизу.
LXX
Фабриция вынырнула, задыхаясь, и утонула бы, но течение быстро понесло ее к дальнему берегу. Она вытянула руку и ухватилась за нависающую ветку. Перед глазами плясали черные пятна. «Я должна держаться». Она почувствовала, что хватка ослабевает, но собрала силы, чтобы выбросить другую руку и вцепиться.
Она поняла, что это, должно быть, Филипп столкнул ее с обрыва. С первым же свободным вздохом она выкрикнула
— Филипп!
Теперь она видела, что ее спасло: дерево упало у берега, наполовину погрузившись в воду. Возможно, оно рухнуло во время той же бури, что затопила пещеру.
— Сеньор! — Наконец она увидела его, цепляющегося за берег выше по течению. Хлипкая ветка, за которую он держался, не выдерживала его веса, и течение подхватило его и понесло вниз, к ней.
Фабриция поползла по стволу дерева на животе. Она обхватила одной рукой упавший ствол, вытянула другую руку и закричала его имя.
Он развернулся в воде, услышав ее, и выбросил руку. Она дотянулась до него, но он был слишком тяжел; она едва не упустила его. Каким-то образом ей удалось замедлить его настолько, что он смог ухватиться другой рукой. Он подтянулся по упавшему дереву, как и она, пока не выбрался из течения и не оказался в безопасности на мелководье.
Он упал лицом на берег, откашливая воду. В одной руке он все еще сжимал меч. «Как ему это удалось?» — подумала она.
Она опустилась на колени рядом с ним.
— Вы в порядке, сеньор?
— Почему ты не прыгнула?
— Я боюсь высоты.
Он начал смеяться, но смех перешел в новый приступ кашля. Наконец:
— А быть изнасилованной и зарезанной ты боишься меньше?
— Я не умею плавать.
— Я тоже.
— Почему вы не оставили свой меч? — спросила она.
— На случай, если придется разделаться с тобой, как я обещал капитану. Или ты забыла?
*
Он развел костер, чтобы согреться, так как был уже поздний вечер, и ущелье погрузилось в тень. Хвороста было вдоволь, ведь лето выдалось очень жарким.
— Разве крозатс не увидят дым и не узнают, где мы? — спросила она.
— Они и так знают, где мы, но достать нас смогут, только если прыгнут со скалы в реку, как мы.
Он подошел к воде, промыл льняные повязки, обмотанные вокруг ее рук и ног, и высушил их перед огнем. Он осмотрел ее раны. Они были маленькими и круглыми, но очень глубокими; он представил, что они проходят сквозь плоть. Те, что на ногах, выглядели еще хуже. Кожа вокруг них была бледной и сморщенной от воды. Как можно было сотворить с собой такое?
— Что случилось с вашей лошадью? — спросила она.
— Она сломала ногу. Должно быть, наступила в кроличью нору.
— Вы ее убили?
— Я сделал то, что должен был.
— Но вы, казалось, так любили эту лошадь.
— Я любил ее. Не думай, что я настолько ожесточился на войнах, что могу сделать то, что сделал, и спать спокойно. Но я не мог видеть ее боль, и ничем не мог ей помочь. Я попросил у нее прощения, а затем даровал ей милость. Это было чисто и быстро. Даже если Бог не знает значения слова «милость», мне хочется думать, что я знаю.