Стигматы
Шрифт:
— Вам не страшно говорить такое? Вы не боитесь Бога?
Повязки высохли. Он начал перевязывать ей ноги.
— Возможно, еретики правы, и Бог этого мира — Дьявол, а истинного Бога я не знаю. Видишь, в этом для меня есть смысл. Это ересь, которую я могу понять.
— А как насчет этого, — сказала она, подняв руки. — Как это согласуется с тем, что говорят еретики?
Он покачал головой.
— Как ты говоришь, мы не можем знать всего. Некоторым вещам суждено оставаться тайной.
*
У
«Я никогда такого не представляла, — подумала она. — Когда ты рождаешься в доме каменщика в Тулузе, стены города — это весь твой мир, и я думала, что моя жизнь будет такой же, как у моей матери, а у нее — как у ее матери до нее. И это не казалось такой уж плохой жизнью: хороший и сильный муж, который ее не бьет, добротный дом, окорока, висящие над очагом, добрые соседи и обещание теплого уголка в раю в конце пути».
Она и представить не могла, что однажды будет спать под открытым небом с французским дворянином, гонимая, как зверь, и проклятая даром, который отделял ее от всех остальных.
— Вы сказали, что видели моих мать и отца, что они направляются в Монтайе.
— В этих горах это единственное убежище от крозатс.
— Так вы думаете, они будут там, когда мы придем?
— Если переживут путешествие. Надеюсь, оно будет менее богатым на события, чем наше.
— Что они вам сказали обо мне? Как думаете, они считают меня ведьмой или безумной, как все остальные?
— Они сказали, что молятся за вас каждый день, и выглядели такими же встревоженными, как любые мать и отец. Если бы они знали, что вы сегодня ночью не в безопасности в монастыре, они бы умерли от беспокойства. Почему вы ушли?
— Потому что монахини тоже считали меня ведьмой. Они думали, что я сама нанесла себе эти раны, то ли потому, что я безумна, то ли потому, что мне нравится всеобщее внимание. Можете себе представить, что кто-то настолько жаждет людских взглядов, что каждый день втыкает себе в руки и ноги нож? Но люди так думают. Вы ведь тоже иногда так думаете, не так ли?
Он не ответил.
— Вы все еще будете хотеть меня, когда мы доберемся до Монтайе, сеньор? Я всего лишь дочь каменщика. Вы — господин. Это лишь на время? Я смогу вынести это, если вы скажете мне правду. Но у девушки вроде меня иногда могут появиться мысли не по чину.
— Вы забываете, я больше не сеньор, я безземельный, без гроша и отлучен от церкви. У меня нет будущего. На время ли это? Вся моя жизнь теперь — лишь на время.
Завыл волк, заставив ее вздрогнуть. Затем еще один.
Она вцепилась в руку Филиппа.
— Они звучат очень близко.
— Все в порядке, — сказал он. —
Половинка луны плыла на фоне высоких белых облаков, бросая быстрые тени. Река скользила и дрожала, и свет струился, как ртуть. Он подбросил еще поленьев в огонь. Что-то шевельнулось в кустах.
— Что это было?
Он взял из огня головню и поднял ее высоко над головой. Где-то там сверкнула оранжевая пара глаз; четыре, а может, и больше.
— Пока мы у огня, они не рискнут подойти ближе, — сказал он.
— У нас хватит дров, чтобы его поддерживать?
— Не знаю. — Она услышала звон колокола к утрене в часовне Монтайе; значит, впереди еще пол-ночи.
Филипп стоял на страже, подбрасывая дрова в огонь, время от времени делая несколько шагов вперед и размахивая головней, чтобы звери отступили глубже во тьму. Она слышала их разочарованный вой, как они расхаживают взад-вперед по краю леса.
— Они голодны, — сказал он.
Луна скрылась за скалами. И тут, без предупреждения, она услышала шорох, когда один из них рискнул. Филипп рубанул по нему мечом, а затем, крутанувшись, рубанул снова. Искры от головни, которую он держал в другой руке, посыпались на траву.
Она услышала визг, когда один из зверей отлетел в сторону, а другой вскарабкался обратно по склону в лес. Он взревел и бросился на них, размахивая факелом по широкой дуге. Они зарычали и отступили, сверкая глазами.
Филипп подбросил еще дров в огонь.
— Все в порядке, — сказал он. — Теперь они не вернутся.
Фабриция вздрогнула и придвинулась ближе к пламени.
— Вы выстоите эту ночь? — спросила она.
— Мне не впервой. Кроме того, я совершил достаточно поступков, которые не дают мне спать и в самые безмятежные ночи.
— Каких поступков?
— Я убил свою лошадь. Я подвел свою жену и своего сына.
— Если называть свое горе провалом, его легче переносить?
— Почему вы так говорите?
— Вы вините себя во многом, что не в силах изменить. Может, вам стоит оплакать своего мальчика, а не бросать оскорбления Невидимому — или самому себе.
Он долго не отвечал. Но наконец пробормотал:
— Возможно, вы правы.
*
Волчья стая не отступила слишком далеко. Они оставались, пока солнце не показалось из-за скал, а затем исчезли в лесу, оставив своего мертвого товарища.
Когда солнце взошло, Филипп в изнеможении опустился на корточки, опираясь на меч, его голова покоилась на эфесе. Она положила руку ему на плечо. Как и катары, она верила, что убивать кого бы то ни было — грех. Но так легче было думать, стоя на коленях в церкви. В темноте, в окружении голодных волков, веру сохранить было труднее.