Стигматы
Шрифт:
Но священник не торопился на небеса. Он продержался еще несколько часов, до самого рассвета. Филипп и Фабриция спали, когда он умер.
*
— Что за дела? — прорычал Жиль. — Скоро зима, а мы еще не всех еретиков перебили. А де Монфор говорит, что даже если мы убьем каждого здесь, на той стороне Тулузы их еще больше.
Симон был потрясен его невежеством, даже после всех этих месяцев в Стране Ок.
— Половина Альбижуа — еретики, сеньор. Мы можем обращать лишь немногих за раз.
Они были в шелковом шатре нормандца. Днем они продвигались медленно, и знатный
— Обращать? Зачем нам их обращать? Разве мы пытаемся обращать сарацинов?
— Убить каждого еретика — значит убить половину Страны Ок.
— Да будет так. Но у нас не так много времени на это.
Симон подумал было рассмеяться, но потом увидел, что великий сеньор не шутит.
— Не все эти люди обращены в ересь. Некоторые просто заблуждаются.
— Почему вы всегда спорите со мной по этому поводу, отец Жорда? Я здесь по велению вашего же Понтифика. Клянусь, я не понимаю церковников. Разве это не христианская земля? Тогда либо эти безбожные твари с Церковью, либо они против нее. Разве не так, отец Ортис?
Они оба повернулись к монаху за поддержкой.
— Прошу, отец Ортис, напомните великому сеньору, что мы здесь, чтобы вернуть юг к Богу, а не чтобы всех перерезать.
— Отец Жорда, разве мы не принадлежим к единой истинной религии? Разве эти еретики не оскверняют наши церкви и не соблазняют других от Бога? Разве сам Папа не говорит, что не грех убивать в крестовом походе?
— Вы хотите сказать, что согласны с нашим знатным сеньором в этом? Но я думал, мы пришли проповедовать, а не резать.
— Время для проповедей прошло.
Где-то в горах завыл волк. Жиль подошел к входу в шатер и вгляделся в темноту, словно мог увидеть зверя оттуда, где стоял.
— Мне здесь не нравится, — сказал он. У него были маленькие руки, и он постоянно их потирал. Говорили, у него была какая-то болезнь, из-за которой он потел больше других, даже на холоде. — Там наверху есть пещеры; говорят, еретики используют их для своих оргий и для поклонения Дьяволу. Мы пошлем людей их найти. Что мы сделаем с дьяволопоклонниками, когда выгоним их оттуда, отец Жорда? Хотите немного им попроповедовать, прежде чем я их сожгу? — Когда Симон не ответил, он повернулся к отцу Ортису. — Отец Ортис, завтра вы возглавите колонну. Думаю, я со своими шевалье отправлюсь к пещерам, вместо того чтобы тащиться с этой осадной машиной и ослами. Может, привезу еретика для обращения отцу Жорде. Будет ему чем скоротать время. Что скажете, отец?
LXVII
Карканье вороны заставило ее вздрогнуть.
Они отдыхали в зарослях, укрывшись от полуденной жары. Фабриция заснула почти сразу, но всего на несколько мгновений. Когда она проснулась, Филипп лежал рядом, раскинувшись, с закрытыми глазами.
Она встала. Что-то влекло ее глубже в лес, сквозь густые рощи буков и дубов. Гудение насекомых не прекращалось — пульсирующий ритм, который ее тревожил. Она споткнулась о ветку.
Перед ней, в выжженной ложбине у подножия дерева, было крошечное черное изваяние женщины. Свежий воск стекал по ее самодельному алтарю, а цветы
*
Филипп не мог поверить, что позволил себе заснуть под открытым небом. Такого никогда раньше не случалось. Когда он проснулся, Фабриции не было, хотя вмятина, которую она оставила в траве, еще была теплой. На мгновение он запаниковал, но потом услышал ее голос, совсем рядом. С кем она разговаривала? Он вскочил на ноги, положив руку на меч.
Он нашел ее коленопреклоненной среди папоротников. Она подняла на него глаза, с мечтательным выражением на лице.
— Кто здесь? — спросил он. — С кем ты говорила?
Кто-то вырезал небольшое углубление у основания бука. Вокруг него была мешанина из свечного воска и цветов, а внутри — статуя, черная, приземистая и уродливая. Она была явно женской, с плоскими сосцами и непомерно плодородным животом.
— Я видела тебя мертвым, — сказала она.
— Что?
— Мы ехали вместе, в горах. Была зима. Тебе в грудь попала стрела. Я уже видела это во сне.
Она смотрела на него, но взгляд ее был прикован к чему-то другому, за его спиной и очень далеко. Кожа ее была серой, как у покойника. Он поднял ее на ноги и, испугавшись, унес прочь от демона в дереве.
LXVIII
Заброшенная пастушья хижина, убывающая луна в три четверти. Фабриция оседлала его, целуя в губы.
— Что сегодня случилось? — прошептал он.
— Я больше не хочу об этом говорить. — Она спустила тунику с плеч, и та соскользнула ей на талию. Ее глаза были как луны, ее тело — долины и тени. Она нашла шрам на его бедре, проследила пальцами его изломанный рубец.
— Это из Утремера, — сказал он. — Мы сопровождали паломников в Акко, и на нас напали из засады сарацины.
— Ты многих убил?
— До того дня в лесу — только сарацинов.
— Сарацины — тоже люди.
— Не такие, как христиане.
Ее волосы щекотали ему лицо.
— Их жены и дети сказали бы тебе другое, Филипп. Мужчины могут быть разными, но вдовы везде одинаковы. Мне кажется, я вот-вот лягу с Дьяволом.
— Ты так думаешь? Я всегда считал себя хорошим человеком.
Она взяла его руки и положила себе на грудь. Он провел большими пальцами по ее соскам, и они затвердели от его прикосновения. Она закрыла глаза, запрокинула голову и пробормотала что-то, чего он не расслышал.
— Что это? — спросил он, коснувшись распятия на ее шее.
— Мне дал его отец Марти.
— Оно ценное?
— Не знаю. Он говорит, у него есть брат за горами, который поможет мне, если я покажу ему это.
— Выглядит старым.
Она склонилась над ним и лизнула его шею.
— Заставь меня забыть обо всем этом.
Он хотел заставить ее забыть; он тоже хотел забыть. Она взяла его лицо в свои руки и снова поцеловала, затем отстранилась.
— Мои руки тебе отвратительны?