Стигматы
Шрифт:
— Ты выглядишь полумертвым от голода. Ты — Филипп, а не его призрак?
— Будь я призраком Филиппа, я бы являлся где-нибудь потеплее. — Они обнялись, но Этьен, казалось, был настороже, возможно, не уверенный, не принесет ли ему Филипп в его стесненных обстоятельствах несчастье или, по крайней мере, дурную славу.
— Что ты делаешь здесь, в Тулузе? — спросил его Филипп.
— Я совершал паломничество в Сантьяго-де-Компостела. Я же говорил, что подумываю об этом.
Филипп улыбнулся. Судя по виду, паломничество джентльмена: слуги наготове,
— Позволь мне купить тебе чашу вина и ужин. Кажется, тебе это не помешает.
*
Этьен покачал головой.
— Посмотри на себя! Я видел людей в лучшем положении, прикованных к столбу в ожидании палача. Что с тобой случилось?
В таверне пахло древесным дымом и пролитым пивом. Мальчик принес на их стол кувшин кислого вина, баранью рульку и полкаравая ржаного хлеба.
— Я только сегодня утром прибыл из Монтань-Нуар. Попал там в бои.
— Ты прискакал сюда один?
— У меня был эскорт, солдаты, верные виконту Тренкавелю. Как только мы достигли города, они вернулись на юг, на войну.
— Но как это случилось? Почему ты воюешь здесь один? Твои собственные воины вернулись в Верси без тебя. Они сказали, что ты мертв.
— Они бросили меня умирать. Тонкое различие, но существенное, не находишь?
— Нахожу. — Этьен осушил свой кубок с вином и скривился, словно только что проглотил воду из канавы. Громилы Этьена вышвырнули двух оборванцев, которые подошли слишком близко к их столу. «Вот как надо совершать паломничество», — подумал Филипп. «Никаких тебе босоногих шествий по галереям и ночевок в полях для Этьена». — Но я должен тебе сказать, кузен, что жизнь для меня — большая проблема, чем смерть. Боюсь, что я отлучен от церкви.
— Да, вся Бургундия гудит от слухов. Говорят, ты убил крестоносца.
— Возможно, и не одного.
— Что ж, полумерами тут не обойдешься. — И затем, шепотом: — Прошу, не говори, что ты сражался на стороне еретиков.
— Такого умысла у меня не было, хотя кому-то могло так показаться.
Этьен устало потер лицо руками.
— Ты в своем уме?
— Одно повлекло за собой другое. Кровь горяча, кузен.
Филипп видел, как на лице родича отразилась игра мыслей; тот гадал, что это может значить для будущего Филиппа, а затем, конечно, и для его собственного. Еретик в семье — помеха для продвижения в обществе и приумножения богатства.
— Теперь и мне нужно кое в чем признаться. Я солгал о причине своего приезда. Это было не паломничество. Я приехал сюда в поисках тебя.
— Меня?
— Мы — родня. А твой сержант и в могиле бы не перестал врать. Я приехал сюда, чтобы самому разузнать, что стоит за его рассказом, и я рад, что сделал это. А теперь расскажи мне все.
Филипп рассказал ему о стычке с крестоносцами, о том, как они сами попали в засаду, и как солдаты Суассона изувечили Рено. Этьен покачал головой и выругался себе под нос.
— Годфруа
— А что Жизель?
— Она жалуется, что стала вдовой, но особого горя я с ее стороны не заметил. Ее братья не замедлили оспорить у короны права на твои земли, и, полагаю, у нее уже есть несколько женихов. Ты должен немедленно вернуться туда, чтобы спасти положение.
В этом, конечно, и была истинная причина присутствия Этьена в Тулузе: его семья оспорила бы права на владение Верси у королевских законников, не вернись он.
Этьен наклонился ближе.
— Это правда, что ты приехал сюда в поисках ведуньи, чтобы исцелить своего сына?
— Да, правда.
Двоюродный брат нахмурился.
— Что ж, никто не осудит тебя за попытку спасти своего мальчика любыми средствами. — Но что-то еще было у него на уме. — Ты никогда не думал… ходили слухи, знаешь ли. О твоем мальчике.
— Какие слухи?
— Что Жизель ревновала, что у тебя уже есть сын от другой женщины, и что она его отравила.
Филиппу это и в голову не приходило, но он отмахнулся от этой мысли.
— Люди болтают. Не могу поверить, что она на такое способна.
— Ты уверен?
Нет, теперь, когда Этьен посеял подозрение, он не был уверен. Но какое это имело значение теперь? Что сделано, то сделано.
— Теперь уже слишком поздно, в любом случае, — сказал он.
Этьен сжал горлышко своего кубка, словно душил маленькую птичку, его костяшки побелели. Он сделал еще один глоток и сплюнул на пол.
— Собачья моча! — Он схватил Филиппа за руку. — Слушай, ты должен действовать, и действовать быстро.
— Что ты предлагаешь?
— Сделай, как граф Тулузский, когда ему угрожала Церковь. Устрой целый спектакль, будто переходишь на их сторону.
— И что это даст?
— Снова надень крест, Филипп.
— Если я один поеду в Монтань-Нуар с красным крестом на сюрко, я не доживу до заката. Там полно разбойников и катаров. Я слышал, пятьдесят воинов де Монфора попали в засаду у Кабаре.
— Тогда возвращайся во главе армии.
Филипп обдумал это странное предложение, ковыряя дырку на рукаве.
— Знаешь, где такую нанять?
— Ты видел сегодня битву в бурге? Те, с белыми крестами на туниках, — это частная католическая армия, которую содержит епископ. Он поговаривает об отправке их на юг для усиления де Монфора. Что, если ты их возглавишь?
Филипп рассмеялся дерзости предложения своего кузена.
— Ты это придумал, пока мы здесь сидели?
— Епископ и граф годами грызутся. Теперь, когда Раймунд уехал в Париж, епископ стал еще громче. Все, что тебе нужно сделать, — это убедить его, что ты осознал свою ошибку и желаешь искупления. Когда вернешься на войну, не обязательно сражаться слишком усердно, просто устрой большое представление, чтобы предотвратить любое отлучение, а потом сможешь вернуться домой, упрятать свою суку-жену в монастырь, сбросить ее братьев в ров и вернуться к своей жизни. Как и было задумано Богом!