Стихи

Перфильев Александр Михайлович

Диккенс

Ввечеру, когда чайник поет, И плиты накаляется круг, В мою комнату Диккенс войдет, Молчаливый, внимательный друг. Со двора через шторы — лучи, Там луну обнимает мороз, И стрекочет сверчок на печи — Впрочем, нет, не сверчок, а склероз. Одиноко мое Рождество, И поет мне морозная мгла: Ты не жди никого, ничего, Крошка Доррит у нас умерла…

«А май все тот же. Только мы не те…»

А

май все тот же. Только мы не те. Спадают вниз лиловые сирени В своей совсем ненужной красоте Коротких и обманчивых мгновений. Она пройдет, сиреневая муть, Слетит с кустов сияющее пламя, Нам остается только вниз взглянуть Холодными, спокойными глазами. И затоптать лиловую метель, Как топчем все, что в сердце отзвучало, Пока еще не убрана панель, И новое цветенье не настало!

«Благодарю за дружескую нежность…»

Викушке

Благодарю за дружескую нежность, О, если б знали, как она бодрит! Она смягчает боли неизбежность, Пред нею все тревожное молчит! В ней чувствуешь всегда руки пожатье, Хоть не любимой, но такой родной, И вспоминаешь цвет и шорох платья, Как остро может вспоминать больной. Любви не надо, мы любили много, И тех и тех, неведомо, за что. В любви есть ревность, ревность в смерть дорога, А в нежности все тихо, все от Бога, И вы нежны, спасибо вам за то!

Новый год

Еще стреляют где-то вдалеке, Но погасают фейерверков брызги, Смолкает шум в соседнем кабаке, И музыки назойливые визги… Вот Новый Год пришел из кабака, И развалился, пьяный, пред рассветом, Но зря его художника рука Рисует ангелочком неодетым… Он не младенец, нет, наоборот, Опять заплачут матери и вдовы, Он много горя миру принесет, Пока ему на смену не придет Еще старее и страшнее — новый!

«Хотя давно к природе мы глухи…»

Хотя давно к природе мы глухи — Да и природы голос тих и робок, — Люблю, когда весною петухи Поют среди асфальтовых коробок. Они певцы ветхозаветных дней, Вражды не знавших и политиканства, И все, что полагается весне, Носило отпечаток постоянства. Но то была не косность, а покой, К прогрессу не мешавший нам стремиться, Не лучше ль было в тишине такой Любить и петь, работать и учиться? Теперь мы отошли от тишины, Преодолели все — пространство, космос, Но в глубине души осуждены На пустоту, неверие и косность. И поднимаясь к звездам и луне При помощи тончайших вычислений, Не знаем мы рожденных в тишине Крылатых дум и чистых вдохновений. И вот теперь, когда весна пришла, И все вокруг оделося зеленым, На Пасхе мне звучат колокола Не радостным, а похоронным звоном.

«Вы

вопросы себе задавали…»

Вы вопросы себе задавали, Восхищаясь бессмертием строк: Был ли Пушкин счастливым? Едва ли… В наше время — Ахматова, Блок? Города разрушавшее Слово Останавливать время могло… Только слово из уст Гумилёва, Ты до Синей Звезды не дошло! Что же: выводы очень жестоки: Как душою, поэт, ни криви, Никакие бессмертные строки Не заменят нам смертной любви!

Женщина («С древнейших пор до горьких наших дней…»)

С древнейших пор до горьких наших дней Всех областей искусства и науки, Всего, что гений создал в тишине — Касались ваши розовые руки. В любую эру и в любой стране Все наши достиженья, радость, муки — Любовь и ревность, страсть и боль разлуки — Все было для Нее, о Ней, и к Ней! За ложь ответную, за этот щебет птичий, Мы щедро отдавали все величье, Все перлы, все сокровища Земли — Ничтожное к бессмертию вели… Но — стоила ли Данта Беатриче, И Пушкина… пустая Натали?

«Не сказалось не спелось. А впрочем…»

В.

Не сказалось не спелось. А впрочем И не надо — молчанье слышней. Иногда простота многоточий Многих слов и звучней, и важней! Пусть она в неизвестности тает Незаметно. Ну что же, гори! Эта нежность, что с губ не слетает, Понимается… только внутри!

Вишня донская

Романс — В.

Я не смею мешать вам, я знаю, что лишний И давно мне пора на покой… Но позвольте мне звать вас тихонечко вишней, Ароматною вишней донской. Да, я знаю, что он безвозвратно утрачен Наших дедов особый уклад, Но… вы там родились, так храните казачий Этот дух, как иконы хранят. Никому не дадим мы над нами смеяться, И тихонько внутри, в глубине, Мы должны навсегда казаками остаться, Поклоняясь родной старине. Жить недолго, и знаю, что в мире я лишний, Что стою у последних дверей, Так останьтесь донской ароматною вишней, И последней любовью моей! 1972

Девушка с ландышами

В сандалиях. Одета налегке, В глазах — развязность, робость и бессилье, Она приносит ландыши в платке, Чахоточные, тронутые пылью. Где «оф лимит» на двери пышных дач, И медных ручек яркая победность, Она звонит — гони ее иль прячь — Немецкая прикрашенная бедность! Мне никого и ничего не жаль: Ни девочки, ни ландышей, ни марок — Я их куплю тебе, моя печаль, — Мне некому их принести в подарок!