Стихи

Перфильев Александр Михайлович

«На войне молодеет душа…»

На войне молодеет душа, Разрывая постылые путы: Выпить жизнь из простого ковша! Быть собой до последней минуты! Небывалому бросить: могу, Смерти крикнуть в лицо: не позволю. И без злобы навстречу врагу Устремить обострённую волю, И в предсмертном томленье своём Твёрдо помнить слова огневые, Что высоким казачьим седлом И клинком создавалась Россия. ………………………………… В окошке — бегущие сосны, Защита от дюнных песков, Ткут ярко-зеленые кросна На самом большом из станков. Но рельсы нахмурённой сталью Чужды зеленеющих крон, Твердят, что печалью и далью Я снова с тобой разделен. Тобою и чувством я хмелен, Быть может, на веки веков, Но в жизни сильнее, чем зелень Нашествие дюнных песков.

Воскресение

Христово

Ночь простые холсты небеленые, В ясноглазый апрель засиненные, Заслонив облаков острова, Распахнула над старицей древнею, Что большой притулилась деревнею, И, с уделов доныне жива, Носит древнее имя — Москва. Шли над ней за столетьем столетия, Благоденствия и лихолетия, — Крест Господень и вражий топор — Но, спокойная и величавая, Все стерпела Москва златоглавая, И последний тяжелый позор Осиянное имя не стер. Ночь окутала мраком околицы, Но Москва не заснула, а молится — Ибо кончился длительный пост: Птицу Сирина с песней тоскующей Этой ночью пасхальной, ликующей Белокрылый сменил Алконост. Ночь уже побледнела весенняя, Но не смолкли в церквах песнопения В этот радостный праздник Христов, И торжественной медью расплавленной Над Москвою, от ига избавленной, Как напутствие Крестных ходов, Льется звон «сорока сороков». А вверху над Кремлем белокаменным, Заревым поглощаемы пламенем, Растворяясь в туманной дали, Под тяжелою ношей согбенные, Крестным ходом идут убиенные, Что в бесчестие Русской Земли Честной смертью на плахе легли. Имена ты их, Господи, ведаешь, Но не с ними ль невидимо следуешь На Восток, в огневых облаках, Провожаемый ясными звонами, Над полями, лесами и склонами С плащаницей Руси на руках?

«Запах сена, ромашки и тмина…»

С.А. Белоцветову

Запах сена, ромашки и тмина, Васильки наклонились к овсу, И дороги размытая глина Затерялась в сосновом лесу. На пройденные версты не глядя Я тихонько иду и пою, Пусть больное останется сзади, Пусть не мучает душу мою. Я давно не ходил в богомолье И не видел, как зреют овсы, Колосится ржаное раздолье, Дожидаясь серпа иль косы. Как зеленые кудри играют Молодого веселого льна… Пусть душа никогда не узнает, Что не та ей дорога дана, Пусть она не терзается болью, Что напрасно и долго мы ждем, Не настанет ли срок богомолью По России, размытой дождем. Спасо-Преображенская Пустынь, июнь 1928 г.

«О чужих, о странных, о прохожих…»

Г. Д. Гребенщикову — на книгу «Гонец»

О чужих, о странных, о прохожих, Молчаливо ждущих у крыльца, О сердцах, с моим усталым схожих, Я сегодня слышу от Гонца. Я не знаю, что сказал он дальним, Что они ответили ему, Но меня нашел он не печальным, А склоненным к сыну моему. Не одну я пережил потерю, Жил, уподобляяся рабу, Но в него я так же нежно верю, Как в России светлую судьбу. Как и в то, что сгинуть мы не можем, Потому что Дух сильней, чем плоть, Как и в то, что странным и прохожим Не всегда бродить судил Господь.

«Мои глаза давно глядеть устали…»

Мои глаза давно глядеть устали, И даже сон не в силах их смежить, И только песней, кованой из стали, Вдуваю жизнь в усталость слова: «жить»; Пока они звучать не перестали, Мы можем этой жизнью дорожить. Зажегся день, апрельский день обманный, Нахмуренную готику смутив, Так с улицы порой в хорал органный Врывается безудержный мотив, Так на подмостках гаер балаганный Коверкает столетья живший миф! И странно думать мне, что весны те же Века, тысячелетия подряд, Что жизнь прожив, еще совсем я не жил, Что не впивал переживаний яд И оглянуться не на что назад. Дни проходили смутной вереницей, Покорные велениям земли… Взлетали, возвращались журавли, Как мысль моя в исканьях Синей Птицы… Зачем они остаться не могли В стране, где холода не могут сниться? Как шпиц собора древнего отточен, Что синим шелком неба оторочен, Мой ум пытался вознести мечты В томительном исканьи Красоты, Но мир, несущий тяжесть дней, непрочен, И кубки нашей радости пусты. Пусты, как бесконечная потеря, Все радости Земли — веленья Зверя, И я живу, грядущему не веря, И прошлого не поминая вслух. Приходит радость — вспыхнет светлый дух — Уходит радость — и костер потух. Теперь душа моя — источник мутный, Колеблемая прихотью минутной, Приливами, вздымающими ил. Пусть дует ветер, встречный иль попутный, Но парусов на глади неприютной Уже давно никто не

находил. Наивная мечта о Синих птицах! Я чувствую, она как мир, стара… Быть может, позабыть о ней пора? Недаром отречение Петра Забытое в евангельских страницах, Петух вещает на церковных шпицах! Сражалися за Истину мечи, Да, многие всю жизнь ее искали! И солнечные, лунные лучи Нас в длительном пути не раз встречали. Мы окунались в горные ключи, Но ни один из нас — в святом Граале. Источника животворящих сил Изведать никому не удавалось: Нас побеждал седой и древний Хаос, Мы верили, но срок не приходил, Мы жаждали, но жажда оставалась, Ее еще никто не утолил. Мои глаза давно глядеть устали, И даже сон не в силах их смежить, И только песней, кованой из стали, Вдуваю жизнь в усталость слова: «жить», Пока слова еще не отзвучали, Мы можем этой жизнью дорожить.

Родная старина

И.Н. Заволоко

Не постигнуть внезапную грусть, Но душа принимает без слова. От постылого дня отвернусь, Отойду в безвозвратное снова. За окном серебро седины, Ночь свои опустила ресницы… Предо мною «Родной старины» Шелестящие мягко страницы. И встает позабытая быль: Русь — поля и зеленые склоны, По степи золотится ковыль, Тихий свет от Рублевской иконы. Русь медвежьих углов и святынь, Целина необхоженной чащи… Подступившая к сердцу полынь Сот медвяных изгнаннику слаще. Набежавшую грусть не понять, Но душою ее не отрину: Кто отвергнет простившую мать, Что пришла к позабывшему сыну?

Людовик Восемнадцатый в Митаве

В его глазах — минувший дым Бастилий И безобразный призрак эшафота. А в сердце — трепет королевских лилий, Растоптанных ногою санкюлота. Нахмурены седеющие брови, Искривлен рот от горечи отравы: Последний, Восемнадцатый Людовик Из милости живет вблизи Митавы. Но не один в глухом изгнаньи сир он — Потомок крестоносцев в тяжких бронях… В угрюмом замке бродит герцог Бирон, Вознесшийся и снова павший конюх. Как молоты стучат в остывшем сердце Часы — воспоминанье о Версале… А рядом бродит призрак — мертвый герцог В нависшем, как проклятье крови, зале. И вырастают страхи — исполины, А губы шепчут позднее признанье, Что лучше краткий ужас гильотины, Чем долгий стыд бесславного изгнанья. Как мрак ночной под балдахином долог, И кажется, что грудь уже не дышит! Как странно думать, что тяжелый полог Поверженными лилиями вышит! И в исхудавших пальцах до рассвета Дрожат печально золотые кисти… Но никогда не воскрешают лета Осенние топазовые листья. А утром… снова сдвинутые брови, В ушах еще шаги ночные гулки… Последний Восемнадцатый Людовик Томится на безрадостной прогулке. В полях хлеба, и васильки, и клевер — Созвучие мечтательных идиллий! Но разве знает полудикий Север Тоску и нежность королевских лилий?

«Душа моя, как ржавый флюгер…»

Душа моя, как ржавый флюгер На покосившейся избе… При каждом взмахе крыльев вьюги Дрожит покорная судьбе. Душа моя, как колос спелый Забытый жатвою давно, Что гнёт, бессильно пожелтелый, К земле ненужное зерно. В своём мучительном недуге, Ввергая жизнь в небытие, Я твой, Россия, ржавый флюгер, Зерно отпавшее твоё. Но верю я, что флюгер ржавый Преднамечает вьюгам ход, А тленье зёрен у канавы Весенней зеленью взойдёт.

«Опять огни бульваров Монпарнаса…»

Д-ру Г.Г. Кульману

Опять огни бульваров Монпарнаса, Осенних листьев шорох по песку, И призраки полуночного часа, Огням кафе несущие тоску… Вой саксофонов, всхлипывание альта, Виолончели бледная мечта… И в каждый дюйм нагретого асфальта Безликая вдавилась нищета. Но проходя полуночным бульваром, И погружаясь в эту суету, Вы вспомните не раз о храме старом, Затерянном в мечтательном скиту. И растворясь в его кадильном дыме На миг исчезнет шумный Монпарнас… И вы вздохнете: «Отче Серафиме, В скиту небесном помолись за нас».

Круги

Ночь отшуршала траурною чтицей Над тусклым днем, улегшимся под спуд, И вот в окне рассвет голуболицый У сумерек крадущий дробь минут. Они идут, наследуя друг другу, Неугасимый свет и вечный мрак. Мы тоже ряд веков идем по кругу, С которого нельзя свернуть никак. И нам каким лучом в лицо ни брызни, Какой зарей ни освети его — Несущим в жизнь усталость стольких жизней Свет Солнц и Лун не скажет ничего.