Стоход
Шрифт:
Страшные слова принесла в Морочну война!
Расстрел!
Виселица!
Катеринка! — Символ неволи и рабства.
Разухабисто крикливую песню фашистских «вербовщиков» почему-то прозвали «Катеринкой». С этой песней вот уже несколько месяцев по украинским селам ездят немецкие «вербовщики». Разукрашенную плакатами автомашину сопровождают тяжелые крытые грузовики со специальной полицией. Обычно грузовики потихоньку подкатывают к селу с двух сторон. Полиция оцепляет спящее село. И тогда на улицу влетает «Катеринка». Мощные динамики заглушают крики несчастных
Услышав «Катеринку», дед Конон тоже вышел из дому. Остановился у калитки.
По улице два местных полицая вели мокрого с ног до головы парня с закрученными за спину руками. Конон Захарович узнал сына лесника, Тимоха. Сам лесник в Красную Армию ушел добровольцем. А сына не взяли из-за плохого зрения. Теперь он работал лесником вместо отца. Но фашистские «вербовщики» не разбирались, хватали всех физически сильных парней и девушек.
Тимох, видно, ожесточенно сопротивлялся, когда его ловили: рубашка разорвана от плеча до пояса, кровь заливала лицо. Он то и дело встряхивал головой, чтобы мокрые черные кудри не падали на свежую рану.
Следом бежала его мать, совсем еще не старая женщина, но сегодня как-то странно перекошенная. «Судорогой свело ее от перепугу», — подумал Багно. Она все пыталась ухватиться за сына. И не кричала, не голосила, а только удушливо всхлипывала:
— Тымих! Сынку! Тымих! Сыночку!
А «Катеринка» горланила на всю окрестность: «Вставай, пидымайся!..»
Из соседнего двора вышел Сюсько с огромным псом на поводу. Дед Конон вздрогнул всем телом, узнав пса, которым его пытали… Сюсько остановил полицаев, ведших сына лесника.
— Чего он мокрый? — спросил Савка. — Отрезвляли?
— В колодце прятался, — ответил один полицай.
А второй взахлеб доложил коменданту, как было дело.
— Вошли мы в дом, а он — шмыг в окно. Я — за ним. Он — в сарай. Я — туда. А он из сарая выскочил и как сквозь землю провалился! Я — шасть по двору. Да так вроде бы и нечаянно заглянул в колодец. А он там. Кричу: «Вылезай!» А он нырнул в воду — и не видно. А тут еще мать подбежала орет: «Загнали хлопца! Утопили!» Я огрел ее прикладом по горбу. Пока она очухалась, мы багром достали этого утопленника!
— Молодец, Дмитро! Шефу доложу! — похвалил Сюсько и, направив собаку на мать строптивого парня, отогнал ее от сына.
Женщина под напором злобно лающего пса пятилась до самого забора. Багно открыл калитку и впустил ее.
Лишь после этого Сюсько ушел со своим псом дальше.
Тяжело насупившись, Конон Багно посмотрел вслед своему лютому врагу и вполголоса, так что слышала только жена лесника, сказал:
— Чем же ты, сукин сын, думаешь рассчитываться за свои злодеяния! Тут не хватит ни шкуры, ни поганой твоей крови! — Оглянувшись и увидев, что женщина все еще дрожит, Конон Захарович предложил зайти в дом.
— Нет! — отмахнулась она. — Пойду, пускай и меня увозят вместе с сыном!
— Дурна! Убьют, идолы, и только.
— А для чего мне жить, если Тимоха не будет! Была бы мужиком,
Багно посмотрел по сторонам и тихо молвил:
— А ты и иди. Иди, Мария. Одежу кому постираешь, еды наваришь, все помощь.
— А где ж я их найду? — недоверчиво спросила женщина, и какая-то искра чуть заметно вспыхнула в заплаканных глазах.
— Они сами тебя найдут. Иди в имение и живи в доме управляющего. Глядишь, кто-нибудь и наведается. Забери все полотно и белье, какое осталось от мужиков. Иди…
Немцы готовили повальную облаву на партизан, а полиция в районах устраивала засады на отдельных партизан, которые нет-нет да и наведывались по ночам к родным. И Левка Гиря вынашивал план полного уничтожения отряда Миссюры, надеясь выслужиться перед немцами и занять место Сюсько. И однажды, воспользовавшись длительным отсутствием коменданта, вызванного в Пинск, Гиря предложил свой план шефу, при этом приврав, будто точно знает, что завтра весь отряд уйдет на задание, останутся только Миссюра, Моцак да охрана. Выслушав его, шеф предложил действовать немедленно и решительно. В помощь полицейским он дал шесть немцев.
Заручившись одобрением Гамерьера, Левка приказал полицаям готовиться к походу, а сам отправился к Шелепу, который обещал ему уговорить Конона Багно провести отряд по болоту.
Был теплый майский день, дед Конон сидел в хате на низеньком треногом стульчике и точил тяпку. Он успел уже посадить картошку и теперь готовился к прополке.
Вдруг под окно бесшумно подкатила сверкающая черным лаком легковая немецкая автомашина. У деда похолодело под сердцем: сам голова!
Что делать? Можно через сени подняться на крышу, а оттуда спуститься по лестнице в сарай и уйти. Но надоело деду прятаться и убегать.
Пан голова не ворвался, как это делали полицейские, а трижды постучал в дверь, потом приоткрыл ее и вежливо спросил:
— Можно?
— Та уже ж заходьте, раз пришли! — отозвался дед, немного овладев собой.
Шелеп вошел веселый, жизнерадостный, каким старый Багно никогда его не видывал. Одет он был в черный, хорошо подогнанный костюм.
— Добрый день, Конон Захарович! Принимайте гостя! — необычайно приподнято проговорил голова и пожал шершавую, как пересохшая сыромятина, руку хозяина.
— Так шо ж, будьте ласкови, сидайте, — пожал плечами хозяин.
Весело поскрипывая остроносыми сапожками, пан голова прошелся по комнате, критически посмотрел на треснувшую, низко осевшую балку, еле державшую рыжий, закопченный тесовый потолок.
— Постарела хата, постарела, — сочувственно вздохнул он. — Да и сами-то в землю смотрим, а не из земли. — И пан Суета заговорил своим прежним глубокомысленным, философским тоном: — Стареем мы и проходим, как все проходит по этой бренной, суетной земле. — Степенно гость прошел в передний угол и сел за стол. — Да, — задумчиво произнес он, положив на стол белые руки с тонкими длинными пальцами. — Все в этом мире суета сует и томление духа.