Стоход
Шрифт:
Вошла секретарша и доложила, что пришла машина.
— Еду. Звоните в МТС, — ответил ей председатель, а когда она вышла, обратился к старику: — Вот что, Конон Захарович. Я вас знаю давно, поэтому не стану разубеждать и уговаривать. Пройдет несколько дней — и вы сами откажетесь от своего ковалка земли, распашете новый участок. Но я верю еще и в другое: со временем и на новый участок будете смотреть как на обузу, потому что и вас, и меня, и всех, кому дорога судьба этого края, захватит дело, которое никак нельзя сравнить с вопросом о каком-то там клочке земли в десять гектаров!
Старик,
— Я вызвал вас затем, чтобы просить вашей помощи.
— Моей помощи? — дед Конон, пряча за спину свою торбу с хлебом и бельишком, даже привстал.
— Мне нужен человек, хорошо знающий болота. Но человек свой, надежный. Вас я знаю и верю, как самому себе… У нас тут есть специалист, который занимается осушением болот.
— Такой маленький, в черных очках?
— Да. Вы уже с ним знакомы?
— А как же! Это ж он намечает канаву через мой ковалок…
— Ах вот как! — Моцак усмехнулся. — Ну ничего, вы с ним подружитесь. Он человек неплохой, а настойчивый, как и вы.
— Да я что ж, я крепких людей люблю…
— Сейчас он придет сюда вместе с директором МТС. Я вас представлю — и, как говорится, с богом.
— А что я должен делать?
— Пока только поводите его по болотам и расскажете все, что о них знаете. А потом видно будет.
— Но у меня ж сапожная мастерская.
— Это мы уладим. Теперь обойдутся и без вас. Вы там обучили уже многих. Ну, а насчет участка не беспокойтесь. Землеустроитель нарежет вам, где получше.
— Да я… — Старик махнул рукой, он уже стыдился того, что сказал в начале беседы. — Оно ж так всегда в жизни. Уткнешься носом только в то, что перед тобой, и ничего не видишь, думаешь — только и света что в окне. Я ж сам читал то постановление насчет осушки. Никакому празднику так не радовался. А потом как-то… Земля, она засасывает хуже любой трясины. Появился у тебя свой ковалок, то уже весь ты в нем и душой и телом. Что правда, то правда, земличка засасывает нашего брата. Крепко засасывает.
Встарой, продымленной хате Ивана Гири стоит густой смрадный полумрак. Низкая, покосившаяся хата полна икон, целебных трав и кореньев. На стенах, в промежутках между иконами, под потолком, на сошке, подпирающей прогнувшуюся балку, — везде, где только можно было прицепить, висят пучки засушенной с лета омелы, чемерицы, Адамова дерева, свят-кореня, дубовой коры. Целые веники липового цвета. И бесконечное множество венков из богуна — самого универсального лекарства.
В лампадке мерцает слабый, никогда не гаснущий в этом доме огонь. От ладана, от разомлевших трав в хате стоит тягучий, удручающий смрад, которым отличаются жилища неряшливых, но очень богомольных старух. Свет в лампадке тихий, желтоватый, колдовской, словно горит в ней не масло, а тлеют и плавятся все эти травы, коренья, кора.
Скупо светит и лучина, горящая в коминке, висящем на середине хаты. Коминок этот сохранился еще с той поры, когда здесь квартировал учитель Моцак.
Унылый, устало мигающий свет едва достигает стола, вокруг которого склонились угрюмые, почти все бородатые мужики, нехотя, словно по принуждению, играющие в карты. Изредка
Икон в этом доме ровно пятьдесят семь.
В переднем углу — сорок одна. Над дверью — девять. Над ведром с водой — семь. И во всем этом скрыт глубокий смысл, известный только посвященным. Число икон предопределяет количество лет, недель и дней, дозволенных богом для жизни большевиков на земле.
Это пророчество вещуна, основанное на откровении святого Иоанна.
Сорок икон в переднем углу вокруг большой иконы Христа Спасителя — это сорок недель сверх одного уже истекшего года владычества большевиков на Западной Украине. Девять икон над дверью — это девять дней, отпущенных богом для советской власти сверх одного года и сорока недель. А седьмица над всегда полным ведром освященной в церкви воды — это семь дней, в течение которых некие благословенные богом воины будут изгонять большевиков.
И сие есть непреложная истина, и она сбудется, ибо 41 + 9 + 7 = 57. А сумма цифр числа 57 (5 + 7) равняется 12, количеству Христовых апостолов. Сумма же этого числа (1 + 2) равна 3 — цифра святой троицы. Так говорил вещун, посланный богом.
Услышав это пророчество, Гиря сжег свой дом на хуторе, залил весенней водой поле, засеянное озимой рожью, и перебрался в эту развалюху, оставленную еще его отцом. И как только переселился да оделся в лохмотья, достойные последнего нищего, сразу отстал от него сельсовет. Больше не слышал Гиря ни слова о раскулачивании.
«Чего у него теперь кулачить? Господь сам его раскулачил», — говорили сердобольные морочане и верили, что старый волк и хапуга смирился, «повернулся лицом к богу и людям».
Никто, конечно, не подозревал, что по вечерам, когда старые друзья собираются в убогую хатенку перекинуться в карты, покурить жгучего самосаду, в Иване просыпается другой, настоящий Гиря. Хитрый, уравновешенный и рассудительный, он стал вожаком кулачья, затаившего злобу на новую жизнь.
Сегодня должен решиться важнейший для шайки Гири вопрос: о стороже на экскаваторе. Если удастся поставить на это место своего человека, то тогда жизнь колхоза, который делает еще только первые шаги, будет в их руках, потому что, пока не осушат Зеленого клина и Чертовой дрягвы, колхоз будет жить как ребенок, наглухо закутанный в пеленку, и тех, кто не пошел в него, прижимать не будут…
Но что ж так долго нет Макара Фисюка? Его прочили сторожем экскаватора.
Наконец Макар заявился, угрюмый, расстроенный. Упавшим голосом пробурчал:
— Багна Конона поставили на экскаватор.
Не промолвив на это ни слова, Гиря неторопливо собрал карты, не тасуя, роздал и зашел первым. И только потом злобно, сквозь зубы процедил:
— Я ж говорил: Макару такого дела нельзя доверять. Божился, клялся все уладить…
— И было улажено! Чего ты вытаращился на меня? — огрызнулся Фисюк и вытер рукавом потное восковое лицо. — Так Сибиряк же добрался до самого председателя райисполкома и, видно, нашептал ему…