Стоход
Шрифт:
— Приняли! Олеся, приняли в музыкальное училище!
— Давай покатаемся, — словно не замечая радости друга, предложила Олеся. — И я поплыву с тобой на графское озеро. Я хочу увидеть дом, в котором жила…
Гриша охотно согласился и направил лодку по узкой протоке в противоположную сторону от села. Плыли почти молча. Олеся была грустна, смотрела то на воду, то на берег, словно прятала взгляд.
— Леся, ты чего такая невеселая? — спросил наконец Гриша.
Олеся еще ниже опустила голову. Под черными длинными ресницами
— Олеся, что с тобой? — обняв ее, спросил Гриша. — Ты не рада, что я еду учиться?
— Я ра-ра-да… — заплакала девушка. — Только ты выучишься и забудешь меня.
Гриша поцеловал ее в мокрую от слез щеку. Олеся не противилась, а, прильнув головой к его плечу, заплакала еще горше.
— Так всегда бывает. Ученые… с неучеными не… не знаются.
— Но ведь ты тоже собираешься учиться…
Олеся махнула рукой:
— Уже не хочу на врача. Теперь хочу агрономом.
— Но ты ж уже подружилась с медициной.
— То так вышло. Случайно… Теперь вижу, долго не вытерплю. Тяжко смотреть на больных. Я в детстве насмотрелась на больную маму. Да еще и теперь… В поле бы…
— Ну что ж… Учись пока в вечерней школе. А потом поедешь в город. Там встретимся.
— Нужна я тебе буду в городе! Там не такие найдутся…
Плыли уже больше часа. Но Олеся никак не могла успокоиться. Гриша никогда не думал, что письмо, которого он ждал с таким нетерпением, может причинить ей столько горя.
Вдоволь наплакавшись, Олеся достала платочек из рукава платьица, вытерла глаза и сказала тоном, не допускающим возражений:
— Поедешь завтра на рассвете. Александр Федорович едет поступать в институт и тебя отвезет. А сегодня всю ночь будешь играть мне на скрипке. Когда выучишься, будешь играть всем людям. А эту ночь играй мне, только мне!
Гриша грустно усмехнулся.
— Чудачка ты, даже когда я буду далеко от тебя, играть буду только тебе. Одной тебе! Я читал в книжке, что у всех музыкантов была любимая и они всю жизнь играли только для нее.
— А я у тебя любимая?
Крепко зажмурив глаза, Гриша кивнул утвердительно.
Вечером курсанты и работники МТС собрались на берегу озера под старой косматой березой. Всем хотелось в последний раз послушать своего музыканта.
Из-за елей, дружной хмурой ратью окруживших озеро, взошла горячая, чуть ущербленная луна. Черный лес сразу же отступил от берегов. И по воде побежала золотая дорожка. В самом конце ее едва заметной точкой чернела лодка. Оттуда вместе с тихим плеском волн доносились чуть слышные всхлипывания скрипки.
Луна медленно и величаво плыла по светлому звездному небу. И по мере того как она поднималась над озером, жалоба тоскующей скрипки все нарастала и нарастала… На берегу перестали шептаться. Прижавшись друг к другу, девушки молча смотрели на озеро, с которого тянуло чуть заметным прохладным ветерком. Ветерок этот тихо шевелил тяжелые косы берез. А скрипка то умолкала, словно переводила
Мелкие, зыбкие волны с шелестом выбегали на песчаный берег, бросали к ногам девушек жалобные звуки и возвращались назад, чтобы принести что-то новое, еще более грустное…
Луна уже стояла над самой серединой озера. Ветер не спеша гнал по золотой дорожке стайки серебряных рыбок.
Музыки почти не было слышно. Теперь по озеру плавно, задумчиво разливался тоскующий голос Олеси:
Плыви, мий виночку, Шукай мою долю…Девушки, сидевшие на берегу, догадывались, что лодка подплыла к ручью, вытекающему из озера, и Олеся пустила на воду венок. Пустила и смотрит, быстро ли поплывет ее венок, к какому берегу прибьет его вода или закружит на одном месте и навеки поглотит в загадочной черной пучине. Не дай бог никому такой доли! Век останешься одинокой.
В полночь девушки неохотно пошли спать. И даже в постели долго прислушивались к песне о поисках доли и счастья, о проводах милого в путь.
Счастлива молодость, полная не только веселья и смеха, но и тихой грусти, и тоски, и печали, и слез…
Гриша и Олеся вышли на берег, когда луна потускнела и начала неохотно спускаться с неба. Вздрогнув от прохладного ветерка, Олеся прижалась к другу, и он обнял ее обеими руками, стараясь согреть своим теплом. Так они молча шли по темной березовой аллее. Когда аллея круто повернула к дому, чуть белеющему в сосновом лесу, Гриша свернул влево по тропинке.
— Пройдем еще по берегу, — прошептал он.
— Идем, идем. Хоть до утра…
И опять замолчали…
Озеро дремало. Густой сизый туман исподволь закутывал его со всех сторон, как мать своего единственного младенца.
Миновали большой деревянный дом Крысолова, окруженный кудлатыми березами, похожими на ведьм, собравшихся купаться. Ведьмы разделись донага. Распустили зеленые косы. А в воду — боятся. И вот столпились вокруг дома, ожидают, когда затопится печь, чтобы погреться дымом из высокой черной трубы. В доме Крысолова темно и тихо. Собаки во дворе хозяин не держит. А охотничьих на ночь из дому не выпускает.
За домом, вдоль берега, деревья становились все гуще и гуще. Среди сосен все чаще попадались угрюмые старые ели. Где-то тут расставлены клетки ондатр, которых Крысолов разводит теперь уже не для забавы панам, а для государства.
Умеет же устраиваться человек: при любой власти ему живется легко и сытно.
Олеся и Гриша потеряли дорожку и шли по мягкой волглой траве.
— Тут страшно, — прошептала Олеся.
Гриша остановился, прижал ее к груди и поцеловал. От этого поцелуя Олеся почувствовала слабость в ногах. Дышала часто, порывисто…