Стоход

Дугинец Андрей Максимович

Лишь подойдя вплотную, Гриша увидел, что малыши рассматривают оружие, покрытое толстым слоем грязи и ржавчины. Вожаком среди них был Игорек, сын Александра Федоровича. Увидев Гришу, он сразу же заговорил с ним, радуясь, что может поделиться своими знаниями.

— Смотри, музыкант. Это все экскаватор достал со дна болота. Как думаешь, что это за сабля? — Босой ногой Игорек ткнул кривой тонкий кусок ржавчины длиной с метр и тут же добавил: — Мы задумали организовать при школе музей. Так и назовем его: музей Чертовой

дрягвы. Ну, как ты думаешь, это очень старинная? По-моему, эта штука лежала здесь лет сто! А?

— Это турецкий ятаган, — неожиданно для самого себя сказал Гриша и посмотрел по сторонам, не смеются ли.

Но никто не смеялся, потому что едва ли кто видел настоящий турецкий ятаган.

— Надо кислотой очистить, и все станет ясным, — посоветовал Санько.

— Кис-ло-той? — широко открыв карие, по-девичьи большие глаза переспросил Игорек. — Почему кислотой? Какой кислотой? Кто тебя учил?

— В Пинске школьники нашли на чердаке польский пулемет. Так уксусной кислотой снимали ржавчину. По радио говорили об этом.

— Гриш, а это французская шпага? Да? А это меч, папа говорит, наверно, самого Карла, того шведского короля, которому Петр Первый давал перцу под Полтавой.

Гриша не дослушал даже и половины того, что хотел рассказать ему Игорек, надо было ехать.

Возвратившись на первый понтон, к экскаватору, он спросил Санька, говорил ли он с Зосей.

— Сегодня все скажу, — шепнул тот, украдкой посмотрев в ту сторону, где работали девушки. — Вон она, видишь? Обещала вечером прийти посмотреть трофеи. Я пойду провожать… и… скажу…

— Конечно! Нечего стесняться: тебе все хлопцы завидуют. Скоро машинистом будешь!

Прощаясь с дедушкой, Гриша захотел хоть немного поработать рядом с ним. Взял лопату.

— Да мы тут сами, — сказал дед. — Ты вот учись музыке. Да так учись, чтоб не краснеть за тебя… Учись. Такая у тебя дорога. Э-э, Грыць… — дед смотрел на внука сквозь необычные для него слезы. — Если и вправду ты станешь музыкантом, то умирать буду спокойно: значит, и я прожил на свете недаром. Совсем недаром…

Больше говорить дед Конон, видимо, не мог. Опустился на кочку, кивнул внуку на другую. Оба сели, чтобы помолчать перед дальней и такой долгожданной дорогой.

Над болотом, которое совсем недавно слышало только проклятия да стоны, теперь разливались дружные, веселые песни. Люди пели о родных лесах, о голубых туманных вечерах, о любви, обо всем таком далеком от той вонючей черной грязи, которая чавкала и хлюпала под ногами.

По небу пролетели самолеты. Девушки, на минуту расправив спину, помахали им вслед. Уходя с болота, Гриша тоже махал большим тяжелым самолетам.

…Стоя в кузове автомашины и глядя на быстро убегающие назад родные места, Гриша чувствовал, что оставить свой край навсегда он не сможет: будет скучать по этим топям, по тихим заводям

рек и озер, по шелесту ольшаника и скрипу аиста, по всему, что окружало его с детства. И в сердце его рождалась какая-то новая, светлая музыка.

Проводив внука, дед Сибиряк почувствовал пустоту в душе. Без всякого интереса посмотрел в ясное небо, где опять появились самолеты. Надсадно гудя, они гусиным строем летели на восток.

— Смотрите, смотрите, кто-то упал с самолета! — вдруг закричала Зося.

Воткнув лопаты, люди распрямили спины. Даже черная железная рука экскаватора застыла в воздухе.

На другую сторону экскаватора, там, где канал для спуска воды с Чертовой дрягвы был уже готов, упала огромная бомба, раздался взрыв, в небо взметнулась черная туча болотной грязи.

Дед Конон долго смотрел на то место, где минуту назад был готовый канал, а теперь кружилась грязная, ржавая пена, прыгали и лопались мутные пузырьки. По всему болоту пошел густой, гнетущий смрад.

Старик покачал головой. Вышел из канавы. И нахмурился, стоя возле развороченного болота.

— Тато! Тато-оо! — послышался надрывный крик Оляны.

Конон Захарович оглянулся. По болоту бежала перепуганная, раскосмаченная Оляна.

— Гриша! Гриша! Где Гриша? — задыхаясь, кричала она.

Конон Захарович развел руками:

— Так уехал же.

— Что ж я наделала? Что я наделала! — Оляна ухватилась за голову и заголосила.

— Да что случилось? — направился к ней Конон Захарович.

— Война! Война! Немец уже идет на Лунинец и Барановичи. И Гриша ж поехал через Лунинец! Сынок! Сыночек! — кричала Оляна, глядя через болото.

На северо-востоке слышались частые глухие взрывы и гул самолетов.

Дед Конон с яростью, будто под ногами лежал давний лютый враг, воткнул в болото старую, удобную, но теперь уже никому не нужную лопату.

Люди побежали домой.

На опустевшем болоте, как обожженная громом верба, стояла одинокая, несчастная мать.

— Гриша!

— Сынок!

— Сыночек!

В ответ ей все нарастал и усиливался гул и тяжелый рев фашистских бомбардировщиков.

— Гриша!

— Гриша!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Лопочет старая груша около хаты деда Сибиряка. Лопочет заунывно, приглушенно, точно все время к чему-то прислушивается, чего-то ждет. И о чем она лопочет?