Стоит ли им жить?
Шрифт:
О фермерах, заложивших все на свете, кроме скота; они просят о займе, в котором им отказывают, потому что они еще не совсем погрязли в долгах, еще не совсем банкроты.
— Мы с женой дали себе клятву, — говорил один из них, — никогда не закладывать коров. Если мы потеряем все на свете, то сможем все-таки с детьми пить молоко от собственных коров.
Но у него нет сена, а тонна сена стоит двадцать пять долларов. А долларов у него тоже нет…
— Вы знаете, мистер, от всего, что здесь творится, можно с ума сойти, — сказал старик Шредер.
Говард его успокаивал. Правительство, конечно, позаботится о кормах для скота. «А
И тут у Шредера вырвалась наружу вся горечь, накопившаяся в нем и в тысячах, сотнях тысяч других американцев, подобных ему, настоящих работников, настоящих производителей, которые наживают не богатства, а одни только долги…
— Недалеко уж то время, когда все долги будут забыты… — сказал старый фермер.
Примите во внимание, что это сказал консервативный человек, опора общества, ответственное лицо, — разве Шредер не член сельского комитета по борьбе с засухой? И это существеннейшее замечание о забвении всех долгов вырвалось у него как бы невзначай.
После всего, что нам пришлось видеть и слышать в этот ужасный день, вполне естественно желание немного рассеяться и отдохнуть. И вот вечером, часам к одиннадцати, мы все, страшно усталые, собрались в маленькой, захудалой гостинице в Гудсоне — немного освежиться. И таково магическое действие алкоголя, что вскоре и пыль, и страдания разоренных борцов с пылью стали забываться.
Я хорошо помню, как талантливый профессор К. Л. Хэч сказал мне, что все виденное нами в тот день было не исключением, а лишь показателем того, что американцы, потеряв былую независимость, свободу и равенство, вступили в сумеречную полосу крепостничества. Подарив мне эту мысль, профессор удалился на покой, как и подобает благоразумному человеку. А мы продолжали пить и болтать, и большой Крис Кристенсен без конца говорил о том, что в Америке никогда не было перепроизводства молока, а было только недопотребление, а я все спрашивал, как могут матери этих несчастных заморышей покупать молоко, если у их мужей отнята возможность зарабатывать деньги. Говард Гунтер спросил, читал ли я когда-нибудь библию и слышал ли я что-нибудь о «годе отпущения грехов»?
«И прославлен будет пятидесятый год, и объявлена свобода по всей земле и для всех живущих на ней. И великое веселие вам будет и возвратится каждому владение его».
Так мы посиживали в маленькой захудалой гостинице в Гудсоне, и был уже поздний час, когда солидный декан Крис удалился на покой. За столом остались: Говард Гунтер, Арли Мэкс — гигант, рядом с которым Крис казался пигмеем, — и я. Я спросил Говарда, насколько, по его мнению, серьезно старый фермер в Уайтхоле говорил насчет того, что все долги будут прощены или забыты.
Заснул я, думая о том, когда же, наконец, рабочие и фермеры, — созидатели богатства Америки, — вырвут себе вечный, нескончаемый год веселия и отпущения грехов.
В 1918 году у всех американских солдат была манера говорить, что их боевой участок самый тяжелый. Точно так же в Висконсине, в районах засухи, каждый
— Что? Вы думаете, О-Клэр сильно пострадай? Да ведь там сухо всего третий год. Значит, вы еще ничего не видели! Поезжайте в Кларк. Там фермеры совсем помешались. Распространился слух, что в банках много денег, и они вздумали просить у банков помощи — финансировать округу кой-какие мероприятия, которые помогли бы фермерам закупить кормов для скота и хлеба для ребят. И знаете, что ответили банкиры? «Правительство вас втянуло в эту переделку. Пусть оно вас и выручает!»
Под влиянием тяжелых и печальных обстоятельств среди кларковских фермеров стали распространяться радикальные настроения. Говорят, что один из них сказал банкиру:
— Эх, нехватает здесь Дилинджера! Он бы сумел вырвать у вас ваши окаянные деньги!
В этом округе — может быть, из-за опасных настроений среди фермеров — мы долго не задерживались и поспешили дальше на поиски идеального фермера, который никогда не просит помощи, не ноет, у которого травы растут без дождя, а коровы доятся без сена.
Задыхаясь от пыли, мы прикатили в странную местность в северной части Центрального Висконсина, где девять месяцев в году стоит зима. Теперь там никакого снега не было, и казалось, что сухой, раскаленный климат запада каким-то чудом перенесся в эту когда-то сочную, зеленую страну. Много было горьких и тяжелых впечатлений за последние несколько дней, но я рад, что не попал в западный Вуд в день общенационального пылевого шторма, когда помрачение солнца остановило пение кардинала на Голодной улице.
В этот самый день в округе Вуд, через который мы теперь проезжали, начался пожар в молодых березовых лесах. Пламя распространялось со скоростью шестидесяти миль в час, и никто не знал о его приближении, потому что оно было закрыто пылевой завесой.
Проезжавший по дороге человек спрыгнул с воза, чтобы помочь соседу, у которого только-что занялся хлев. Вернувшись через десять минут, он увидел, что от его воза остались одни металлические части.
Другой фермер приехал из города и положил в кухне на столе кое-какие покупки. Сквозь пыльную мглу он увидел, что дом соседа в огне. Он побежал помочь ему вытащить детей, а когда вернулся, то увидел, что его собственный дом сгорел до основания.
Даже кролики не замечали приближения огня, и можно было видеть, как по дорогам перебегали с писком огненные шарики, перенося пламя на другую сторону, и в течение часа двенадцать хозяйств были целиком уничтожены… И уж, разумеется, давным-давно, при низких ценах на молоко, — ведь молоко дорого только для городских бедняков, и не фермеры на нем зарабатывают! — при вечных залогах, требующих процентов и процентов, и при высоких ценах на сено, фермеры уж давно отказались от страхования…
Из округа Вуд мы проехали в Портэйдж, а оттуда в Марафон, самый засушливый из округов. В Рошолте (округ Портэйдж) я стоял у пыльной дороги, беседуя с группой фермеров. Один зарабатывал когда-то на молоке по двести тридцать пять долларов в месяц. Теперь он выручал всего тридцать. И все деньги шли на уплату процентов, а дети ходили раздетые. Другой рассказывал, что ему пришлось заложить коров, чтобы купить лошадей взамен издохших. А теперь они — всегда и всюду они! — наложили арест на скот за просрочку платежей…