Стон горы
Шрифт:
Завязывая пояс, Сюити сказал:
– Кикуко, твой проигрыватель на улице слышен. – Мне было страшно, вот я и сделала погромче.
Я места себе не находила – так за вас беспокоилась.
Кикуко действительно была весела и оживленна, словно в нее вселился тайфун.
Идя на кухню, чтобы налить Синго чаю, она все время напевала.
Сюити любил парижских шансонье и покупал их пластинки.
Он знал французский. Кикуко совсем не понимала по-французски, но Сюити научил ее произносить французские слова, и она пела, довольно хорошо подражая тем певцам.
Когда Кикуко выходила замуж, школьные подруги подарили ей набор пластинок с колыбельными песнями мира. И она первое время без конца ставила их. Если не было никого поблизости, она подпевала пластинке.
Синго очень нравились эти песни. Они, казалось ему, созданы в честь женщины.
Кикуко, слушая колыбельные песни, вспоминала свое девичество.
– Когда я умру, поставьте на моих похоронах пластинку с колыбельной песней. Ладно? И никаких молитв, никаких надгробных речей не нужно, – попросил однажды Синго невестку. Он говорил как бы шутя, но на глаза его навернулись слезы.
Кикуко до сих пор не родила ребенка, и колыбельные песни ей, по-видимому, наскучили, – Синго давно их не слышал.
Песня из «Парижского праздника» уже кончалась, но вдруг стала еле слышна, а потом совсем умолкла.
– Отключили свет, – сказала из столовой Ясуко.
– Да, действительно, отключили. И сегодня света уже не будет. – Кикуко сняла пластинку. – Мама, давайте поужинаем пораньше.
Во время ужина ветер, пробивавшийся в щели, три раза задувал тонкую свечу.
Сквозь бурю слышался рев моря, и этот рев взвинчивал страх еще сильнее, чем вой бури.
2
Синго преследовал запах погашенной свечи. Дом содрогался под порывами ветра, Ясуко нащупала коробок спичек, заранее положенный около постели, и встряхнула его, чтобы убедиться, что он не пустой, и чтобы напомнить Синго, что спички приготовлены.
Потом она нашла руку Синго. Она не схватила ее, а лишь слегка прикоснулась к ней.
– Все в порядке?
– В порядке. В саду может что-нибудь унести ветром, но выйти все равно невозможно.
– Как ты думаешь, у Фусако тоже все в порядке?
– У какой Фусако? Синго забыл, о ком речь.
– А-а, ну конечно, все в порядке. В такую бурю они с мужем, наверно, рано улеглись.
– Ладно, давай спать, – уклонилась от продолжения разговора Ясуко и замолчала.
Было слышно, как разговаривали Сюити и Кикуко. Кикуко ласкалась к Сюити.
Через некоторое время Ясуко заговорила снова:
– Двое маленьких детей. Не то что у наших.
– И у его матери с ногами плохо. Что-то нервное.
– Конечно-, конечно; и если она уйдет от Аихара, все заботы о матери ему придется взять на себя.
– Она совсем не может ходить?
– Нет, кажется, немного передвигается. В такую бурю… Тоска там сейчас.
Синго было странно услышать от шестидесятитрехлетней
– Везде тоскливо, – сказал он.
– В течение жизни женщина делает себе множество самых разных причесок – об этом я прочла в одной газете. Это очень правильно.
– В какой газете?
По словам Ясуко, с этого начинался некролог, написанный одним художником, который рисовал красавиц, и посвященный художнице, которая тоже рисовала красавиц.
На самом деле в статье все было наоборот, в ней говорилось о художнице, всю жизнь не менявшей прически. С двадцати лет и до самой смерти в семьдесят пять, больше пятидесяти лет, она неизменно закручивала волосы пучком и закалывала их гребнем.
Ясуко, видимо, заинтересовалась: как это может быть, чтобы женщина всю жизнь носила одну и ту же прическу, – и, наверно, подумала, что, напротив, женщина делает себе множество самых разных причесок за жизнь.
Ясуко имела привычку складывать просмотренные газеты за несколько дней и потом перечитывать их. Поэтому, когда она пересказывала какую-нибудь статью, невозможно было определить, в какой газете она ее прочитала. Кроме того, она самым внимательным образом слушала по радио вечерний обзор новостей и иногда отпускала поразительные замечания.
– Ты думаешь, Фусако тоже будет делать себе самые разные прически? – спросил Синго.
– Конечно. Она ведь женщина. Чем она хуже нас, которые носят старинную японскую прическу? Фусако тоже приятно менять прическу, – мол, чем я хуже Кикуко.
– Когда Фусако была здесь, ты обходилась с ней – очень уж бессердечно. Мне кажется, она уехала в полном отчаянии.
– Может быть, мне передалось твое настроение? Ведь это ты никого не любишь, кроме Кикуко.
– Ничего подобного. Придумаешь какую-то чепуху и сама в нее веришь.
– Прекрасно знаешь, что я права. Ты всегда был равнодушен к Фусако и любил одного Сюити. Будешь отрицать? Такой уж ты человек. Вот и сейчас – Сюити завел себе женщину на стороне, а ты ему и слова не скажешь. Жалеешь Кикуко, а ей же делаешь только хуже. И она тоже, чтобы не огорчать отца, даже ревновать не смеет. Тоска. Хоть бы этот тайфун меня унес, что ли.
Синго был потрясен.
Но в ответ на слова все более распалявшейся Ясуко сказал только:
– Тайфун.
– Да, тайфун. Может быть, Фусако хотела, чтобы мы заговорили с ней о разводе, а мы повели себя с ней подло.
– Быть не может. Неужели у них уже дошло до развода?
– А я не думаю ни о разводе, ни о чем, я только представляю себе, какое ты сделаешь лицо, если на тебя свалится дочь с двумя детьми…
– A y тебя всегда такое лицо.
– И к тому же у тебя есть еще Кикуко, которая тебе очень по душе. Ладно, оставим Кикуко. Честно говоря, я тоже хороша. Стоит Кикуко заговорить, на сердце сразу становится легко, а с Фусако одни неприятности. Тяжело это… До замужества она все-таки не была такой. Никогда не думала, что родители могут так относиться к своей дочери и внукам. Ужасно. Это ты во всем виноват.