Стон горы
Шрифт:
– Заведешь еще одного?
– Нет, отец, больше не хочу. Разве я тебе не говорила? – Фусако небрежно положила девочку и, распеленывая ее, спросила: – А ваша Кикуко еще не решила завести?
Она тоже сказала это невзначай, но лицо Кикуко, повернутое в сторону ребенка, застыло.
– Оставь, пусть девочка полежит так, – сказал Синго.
– Кунико, а не «девочка». Ты же знаешь, что имя ей дали по деду.
Каким стало лицо Кикуко, заметил, по-видимому, только Синго. Но и он не придал этому значения и с нежностью следил, как сучит ножками освобожденный
– Оставь ее. Видишь, как ей хорошо. Раньше было, наверно, жарко, – сказала Ясуко, придвигаясь к ребенку и поглаживая ему животик и ножки. – Сейчас твоя мамочка и сестричка примут ванну и будут чистенькие.
– Дать полотенце? – вскочила Кикуко.
– Я привезла с собой, – сказала Фусако. Значит, приехала не на один день.
Фусако стала вынимать из фуросики [1] полотенце и смену белья; к ее спине угрюмо прижалась старшая дочь Сатоко. С тех пор как они вошли, она не произнесла ни слова. У Сатоко были черные густые волосы.
1
Фуросики – большой яркий платок, в котором носят вещи.
Синго узнал этот фуросики, в котором Фусако принесла свои вещи; он даже вспомнил, что она взяла его из дому, когда выходила замуж.
Фусако с Кунико на спине, одной рукой волоча Сатоко, другой поддерживая тяжелый узел, пришла с вокзала пешком. Ну и дела, подумал Синго.
Противный ребенок эта Сатоко, которую нужно вот так тащить за собой. И капризная, а матери и без того нелегко, она из сил выбивается.
Интересно, думал Синго, ведь Ясуко, наверно, не особенно приятно, что Кикуко всегда следит за собой?
Когда Фусако ушла в ванную, Ясуко стала поглаживать запревшие места на ножках девочки.
– По-моему, она покрепче Сатоко, тебе не кажется?
– Может быть, потому, что родилась уже, когда у родителей все наладилось и они перестали ругаться, – сказал Синго.
– А Сатоко родилась, когда у родителей как раз все стало разлаживаться, и это на нее повлияло.
– Что понимает четырехлетний ребенок?
– Все понимает. Это определенно на нее повлияло.
– Нет. Сатоко с самого рождения…
Ребенок неожиданно проворно перевернулся на живот, пополз вперед и, ухватившись,за сёдзи [2] встал на ножки.
– Ой-ой! – Кикуко взяла девочку за руку и повела в соседнюю комнату.
Ясуко тоже встала. Подняла кошелек, лежавший рядом с вещами Фусако, и заглянула в него.
– Что ты делаешь? – Синго сказал это тихо, но он весь дрожал от возмущения. – Положи.
– Это еще почему? – спросила Ясуко.
– Говорю положи, значит, положи. Зачем ты его взяла? – У Синго дрожали руки.
2
Сёдзи – раздвижная перегородка в доме.
– Во всяком случае, не для того,
– Это хуже, чем воровство.
Ясуко положила кошелек на место. Но все же сказала:
– Чем это плохо, присмотреть за своей дочерью? Вернется домой, а детям еды купить не на что, что она будет делать? Просто я хотела узнать, как у Фусако с деньгами.
Синго зло взглянул на Ясуко. Фусако вернулась из ванной.
Ясуко, чтобы поскорей закончить неприятный ей разговор, сказала:
– Послушай, Фусако, я заглянула сейчас в твой кошелек, а дед изругал меня. Может, я и вправду плохо поступила. Ты уж меня прости.
– Да нет, что ж тут плохого?
Синго стало еще противнее оттого, что Ясуко рассказала обо всем Фусако.
По мнению Ясуко, между матерью и дочерью такие отношения вполне естественны, и, может быть, так оно и есть, думал Синго, а то, что он весь дрожит, – это, наверно, потому, что откуда-то из глубины у него поднимается старческая усталость.
Фусако заметила, как покраснел отец, и испугалась его гнева гораздо больше, чем материнского обыска.
– Пожалуйста, смотри сколько хочешь. Пожалуйста, – сказала она почти с отчаянием и положила кошелек перед матерью.
Это еще больше разозлило Синго. Ясуко не притрагивалась к кошельку.
– Аихара уверен, что, если у меня не будет денег, я не смогу уйти из дому, поэтому в кошельке пусто, – сказала Фусако.
Девочка, которую вела Кикуко, потеряв вдруг равновесие, упала. Кикуко подхватила ее и подошла к ним.
Фусако, подняв кофту, дала дочери грудь.
Фусако никогда не отличалась красотой, но тело у нее приятное, и сложена она хорошо. Грудь еще не потеряла формы. Налитая молоком, она кажется большой и упругой.
– Воскресенье, а Сюити почему-то нет дома? – спросила о брате Фусако.
Но тут же она поняла, что своим вопросом не улучшила настроения отца и матери.
2
Синго подошел уже почти к самому дому, но остановился и стал рассматривать подсолнухи, росшие в соседнем дворе.
Задрав голову, он приблизился к ним. Подсолнухи, склонив макушки, высились по обе стороны калитки, и когда между ними встал Синго, проход оказался загорожен.
Подошла девочка, жившая в этом доме. Она остановилась за спиной Синго и терпеливо ждала.
Она, конечно, могла пройти в калитку, протиснувшись боком между Синго и подсолнухом, но девочка узнала Синго и поэтому терпеливо ждала. Наконец Синго заметил ее.
– Какой огромный цветок. И красивый, – сказал он.
Девочка чуть смущенно улыбнулась.
– У каждого по одному цветку.
– По одному. Вот почему они такие большие. Давно расцвели?
– Да.
– Сколько дней, как расцвели?
Девочка, которой было лет двенадцать – тринадцать, не смогла ответить. Задумавшись, она посмотрела на Синго, потом вместе с ним снова уставилась на подсолнухи. Девочка была загорелая, круглолицая, а руки и ноги худые-прехудые.