Стон горы
Шрифт:
Лица Тацумия и Аита, да и облик каждого из них, как они предстали ему сегодня утром во сне, Синго видел вполне отчетливо. Гораздо отчетливее, чем если бы он вспоминал их. Пьяное красное лицо Аита – такого он никогда не видел в жизни, но сейчас помнит каждую черточку.
Так ясно стоят перед его глазами и Тацумия и Аита, а вот вспомнить лицо девушки, до которой он дотрагивался, никак не удается. Синго даже не знает, кто она. Почему? Непонятно.
Синго подумал: может быть, угрызения совести заставили его забыть девушку? Нет. Он ведь тогда еще спал, еще не
Синго не удивило, почему он увидел во сне отчаяние.
Ясуко об этом он, разумеется, ничего не сказал.
Из кухни доносились голоса Кикуко и Фусако, готовивших ужин. Голоса были, пожалуй, слишком громкими.
4
Каждую ночь в дом залетают с вишни цикады.
Выйдя в сад, Синго подошел к вишне.
Со всех сторон засвистели крылья цикад, взлетавших с дерева. Синго поражало их количество, но еще больше поражал свист крыльев. Казалось, летят не цикады, а стая воробьев.
Синго снова и снова осматривал огромное дерево – цикады все еще взлетали с него.
Облака, сплошь застлавшие небо, неслись на восток. Судя по погоде, двести десятый день не сулит бед. [3] Но сегодня ночью подует, наверно, ветер с гор, и температура понизится, подумал Синго.
Пришла Кикуко.
– Что случилось, отец? С чего это цикады так всполошились?
– Действительно, переполох такой, как будто стряслась страшная беда. Есть выражение «свистящие крылья уток», но я просто поразился, до чего пронзительно свистят крылья цикад.
3
Двести десятый день от начала весны (примерно 1 сентября); считается несчастливым, так как в этот период часто случаются тайфуны, наводнения и другие стихийные бедствия.
Кикуко держала в руке иголку с красной ниткой.
– А меня не так поразил свист, как ужасный стрекот, который они подняли.
– Я как-то не обратил внимания на стрекот. Синго посмотрел, что делала Кикуко. Она шила красное детское кимоно. Из старого нижнего кимоно Ясуко.
– Сатоко все еще забавляется с цикадами? – спросил Синго.
Кикуко кивнула. Потом сказала, почти не разжимая губ:
– Да.
Для Сатоко, которая жила в Токио, цикады были диковинкой, а может быть, таков уж был ее нрав, но первое время она их боялась, и тогда Фусако обрезала однажды ножницами крылья певчей цикаде и дала ее дочери. После этого Сатоко, стоило ей поймать цикаду, всегда просила Ясуко или Кикуко обрезать крылья.
Ясуко это было очень неприятно. Она говорила, что в детстве Фусако не была такой жестокой: Говорила, что такой жестокой сделал Фусако ее муж.
Ясуко прямо-таки побледнела, увидав, как певчую цикаду с обрезанными крыльями тащит полчище рыжих муравьев.
Синго был этим озадачен, даже поражен, – раньше никогда такой пустяк не вывел бы Ясуко из себя.
Но тут
Девочка приставала до тех пор, пока взрослые не сдавались и не обрезали крылья цикаде, а Сатоко потом не знала, куда ее девать. Она притворялась, что собирается как следует спрятать цикаду, и с мрачным видом выбрасывала ее в сад. Понимая, что взрослые следят за тем, что она делает.
Фусако каждый день жаловалась Ясуко на свою жизнь, но не говорила, когда собирается вернуться домой, из чего можно было заключить, что самый важный для нее разговор еще впереди.
Ложась в постель, Ясуко пересказывала Синго жалобы дочери. Большую часть жалоб Фусако Синго пропускал мимо ушей, но чувствовал, что она рассказывает не все.
Конечно, она приехала, чтобы посоветоваться с родителями, но тридцатилетней женщине, имеющей собственную семью, делиться с родителями совсем не легко. И взять обратно в дом дочь с двумя детьми тоже нелегко. Так разговор все откладывался со дня на день, – событиям предоставляли идти своим чередом.
– Очень уж ласков отец с Кикуко, – сказала однажды Фусако.
Это было во время ужина, когда за столом сидели и Сюити и Кикуко.
– Конечно. Мы и должны быть ласковы с Кикуко, – невозмутимо ответила Ясуко.
То, что сказала Фусако, не требовало ответа, но Ясуко все же ответила. Хотя она при этом улыбалась, слова ее были рассчитаны на то, чтобы одернуть Фусако.
– И в этом нет ничего удивительного, – ведь Кикуко тоже ласкова с нами.
Кикуко покраснела от удовольствия.
Ясуко говорила как будто добродушно. Но в ее голосе слышалось и осуждение дочери.
Чувствовалось, что она любит счастливую на вид невестку и не любит несчастную на вид дочь. Казалось даже, что в ее словах таился жестокий, злой умысел.
Синго объяснил это тем, что Ясуко была недовольна собой. Нечто схожее испытывал и сам Синго. Но для Синго это все-таки было несколько неожиданно, он сомневался в том, пристало ли Ясуко, пожилой женщине, матери, обнаруживать свои чувства перед несчастной дочерью.
– Меня это не, устраивает. Со мной, ее мужем, вы не так ласковы, – сказал Сюити, и это не было шуткой.
Что Синго трогательно относится к Кикуко, прекрасно знала и сама Кикуко, не только Сюити и Ясуко, и об этом уже никто не заговаривал, а Фусако вдруг взяла и заговорила, – Синго стало очень грустно.
Для него Кикуко была единственным светлым оконцем в их угрюмом, мрачном доме. Дети Синго не такие, как ему хотелось бы, да и сами они не способны жить, как хотелось бы им, и от этого бремя кровного родства было для Синго еще невыносимее. Только молодая невестка радовала его.
Он действительно был с нею ласков, – еще бы, она была светлым лучом во мраке его одиночества. Так он баловал себя – его трогательное отношение к Кикуко было для него сладким бальзамом.
Психология Синго, связанная с его возрастом, нисколько не волновала Кикуко. Она его вовсе не остерегалась.