Странник
Шрифт:
Их первая встреча состоялась год назад. «Альфред Вольдемарович», как он сам представился, тепло принял генерала Тер-Арутюняна, занимавшегося формированием Армянского легиона вермахта. Розенберг с удовольствием говорил по-русски, вспоминал студенческие годы, проведенные в Москве и Риге. Выслушал подготовленные Нжде тезисы о необходимости нейтрализации и ослабления Турции, о связях Кемаля Ататюрка с большевиками и о будущей независимой Армении в исторических границах. Попросил составить информационную записку и обещал представить ее на рассмотрение фюреру. После вынужденного бездействия в Болгарии и США, куда он перебрался летом 1933 года, Нжде снова почувствовал себя в центре водоворота событий. Профессиональный военный, борец, он с отвращением вспоминал «мягкотелых
А потом наступило затишье. По доходившим до него слухам Гарегин догадывался, что Розенберг не обладает тем влиянием на Гитлера, на которое намекал при встрече. К тому же фюрер считал «надежными» только мусульман и полагал, что формировать батальоны «хиви» из кавказцев – дело рискованное. В 1943-м начались репрессии против армян на оккупированных Балканах. Армянские батальоны использовались на тыловых работах или их отправляли «сторожить Атлантический вал». Некоторые подразделения даже содержались в концлагерях. Ни о какой борьбе за независимость родины речь уже не шла. Нжде по инерции продолжал работать в Армянском национальном совете и в редакции берлинской газеты «Свободная Армения», но ощущение того, что это «не его война», его не оставляло.
Возвращаться в пустую квартиру не хотелось. Решил пройтись. Вечер был теплым и Нжде даже снял пиджак и нес его в руке. Живя в Берлине, он редко надевал форму с трехцветным шевроном Армянского легиона. В последнее время Гарегин все чаще замечал, что комфортнее чувствует себя в гражданской одежде. В его гардеробе появились костюмы от хороших берлинских портных, а военным сапогам он предпочитал удобные туфли Bata. На Курфюрстендамм было, как всегда, оживленно. Женщины в красивых платьях и летних пальто останавливались перед освещенными витринами, доносилась музыка из многочисленных кафе. Только по обилию мужчин в военной форме можно было догадаться, что где-то там, на востоке идет большая война. Не его война…
Он все чаще задумывался о возвращении в Болгарию, чье подданство сохранил. Можно было попробовать начать все сначала. В Софии, Варне и Драме жили его бывшие офицеры, готовые собраться по первому зову. Немного их осталось, но много и не потребуется. В сложившихся обстоятельствах возможна была только партизанская или террористическая борьба небольшими подготовленными группами. Немцы поддержки не окажут – это уже было совершенно ясно. Но в Драме под каменной плитой до сих пор лежали ящики с музейными номерами на крышках. Часть золота Нжде успел превратить в английские фунты и положил в лондонский банк на имя своего несовершеннолетнего сына Сукиаса. Остальное рассчитывал передать в партийную кассу, но, после разрыва с дашнаками, решил использовать его для реальной борьбы, а не на издание газет за океаном. Исследования профессора Марра он еще до войны хотел переправить с репатриантами в Ереван, но потом передумал. По его мнению, эти бесценные документы могли принадлежать только Армении, но не большевистской, а независимой. Очень ему не хотелось, чтобы материалы, которые они с Рубеном Мелконяном, рискуя жизнью, вывезли из Ани, оказались в пыльном архиве в Москве. После второй балканской войны Драма отошла к Греции, но в 1941 году союзница Германии, Болгария снова оккупировала этот город и Эгейское побережье.
Гарегин остановился возле витрины магазина готового платья. Он смотрел на свое отражение – солидный отец семейства, идущий домой после трудового дня в конторе. Блестящая лысина, благородная седина на висках, со вкусом подобранный галстук и аккуратно постриженные усики как у фюрера (или как у запрещенного Чарли Чаплина…) Неожиданно вспомнил свою старую фотографию, которая во времена первой балканской войны висела в каждом армянском доме в Болгарии. Черные как уголь волосы, выбивающиеся из под папахи, пулеметные ленты поверх гимнастерки и, конечно, лихие разбойничьи усы. Он вдруг понял, что его уже давно никто не называл Нжде (странник).
* * *
Лена второй день не отвечала на звонки. В «Мотыге» сказали, что она взяла неделю отпуска. Конечно, Андрей был виноват – уехал в Грецию без
Он снова набрал ее номер. Длинные гудки… Андрею была знакома эта ситуация – многие девушки после в разгар романтических ухаживаний пытались его «дрессировать». Выбирался незначительный повод для обиды и без объяснения причины объявлялся бойкот. Пару раз он попадался на эту удочку – нервничал, не понимал, что происходит, непрерывно звонил на зловеще молчащий номер и через пару дней, как видимо и было задумано, появлялся в конце рабочего дня возле офиса бессердечной дамы с огромным букетом. Цветы и извинения (неизвестно за что) принимались, сослуживцы смотрели в окна, а рейтинг мучительницы подскакивал как индекс Доу Джонса в апреле 1933 года. Потом одна знакомая поведала ему, что это всего лишь алгоритм поведения «настоящей леди». Существовало даже правило – «дрессировать» своего молодого человека следовало в начале недели, не позже вторника, дабы успеть принять извинения и дары до выходных, и не сидеть в субботний вечер «как дура» дома. Поэтому при очередной попытке дрессировки Андрей спокойно занимался своими делами и ждал неизбежного возмущенного звонка «ты куда пропал?!!»
На этот раз спокойно ждать почему-то не получалось. Уж очень не похожа была Лена на «дрессировщицу». Поступала она всегда так, как считала нужным, и о «рейтинге» не заботилась. Мнение окружающих ее мало волновало. Могла запросто засунуть чаевые в карман хамоватому клиенту, несмотря на возмущение коллег. Андрею она честно сказала, что «сама его выбрала», а когда он как-то раз заявился в «Мотыгу» с цветами, попросила не превращать их отношения в «пошлый роман курортника с официанткой».
SMS-ка пришла ночью. «Я в Софии. Позвони в 10 утра».
Надо ли говорить, что он поставил будильник на девять и последние полчаса до назначенного времени сидел, глядя на циферблат. Позвонил ровно в десять.
– Привет.
– Привет… Спасибо, что разбудил… – слышно было, что Лена никак не может проснуться.
– Что случилось? Куда ты вдруг уехала?
– Прости, что не предупредила. Сестра попала в больницу, а ее дочка осталась дома одна.
– Почему же ты мне ничего не сказала?
– Мне на работу сообщили – надо было срочно ехать в Софию. По дороге все соседкам звонила, чтобы с девочкой посидели. Два дня бегала между больницей и домом. Сегодня удалось немного поспать. Ладно, мне пора в больницу ехать, спасибо, что разбудил.
– Подожди. А как сестра?
– Уже лучше. Ее с работы увезли с острой болью. Оказался гнойный перитонит. Сразу и прооперировали.
– Помощь нужна?
– Спасибо, я справляюсь. Если хочешь, через пару дней приезжай в гости. Ты был в Софии?
– Только проездом.
– Ну вот – проведу для тебя экскурсию.
Дорога до кольцевой вокруг болгарской столицы заняла пару часов. Утреннее шоссе было пустым, а последние километров тридцать оно превращалось в скоростную магистраль, и Андрей с удовольствием разогнал своего росинанта до ста шестидесяти. Город встретил пробками и долгим ожиданием на светофорах – электронные счетчики на переходах начинали отсчет с невиданных для России девяноста, а то и ста секунд. Поиск улицы Царя Бориса в старой части Софии занял около часа. Навигатор не учитывал перекопанных и закрытых поездов и все время предлагал «перепроложить маршрут». Найденный дом был из тех элегантных строений, что строились в начале ХХ века и без особых последствий пережили пару войн и смену общественного устройства.
Лена открыла резную тяжелую дверь в квартиру и прижала палец к губам: «Тихо. Племянница спит». Потом взяла его за руку и потащила за собой по длинному коридору. Плотно прикрыла за собой створку с витражом и только тогда прижалась всем телом: «Соскучилась…» А ее пальцы уже тянули его рубашку из под ремня, махровый халат оказался на полу…
«Лена! Къде си?» – из коридора раздался детский голос. Андрей успел залезть под одеяло за секунду до того, как распахнулась дверь.