Странник
Шрифт:
— Расскажите нам об этом поподробнее. Например, о планах, которые она обсуждала с вами.
— Сабина любила рассуждать о том, что хорошо бы вступить в кибуц в Израиле. Она раньше уже жила в коммуне, где-то в Америке, но потом их группа распалась. Именно поэтому Сабина и приехала в Англию. Ей удалось найти хорошо оплачиваемую работу переводчика. Она знала испанский.
Латем заглянул в блокнот, где были сделаны выписки из прежнего допроса Кендрика, и внимательно просмотрел их, прежде чем задать следующий вопрос:
— Вы утверждаете, что она не была вашей близкой подругой?
— Совершенно верно.
— Но
Кендрик посмотрел вниз, на свои стиснутые руки, лежавшие на столе, и нахмурился:
— Пару раз. Но это ничего не значило. Во всяком случае, для Сабины. Она со многими спала. Она была… ну, вы понимаете.
— Кем она была, мистер Кендрик?
— Девушкой слишком свободных нравов.
— А были от этого неприятности у окружающих, как вы считаете?
Кендрик посмотрел Латему прямо в глаза:
— Уверен, что были. Причем очень у многих. Иногда казалось, что половина собравшихся в пабе вечером — это девушки, чьи парни спали с Сабиной, а вторая половина — мужчины, рассерженные тем, что она их отвергла после непродолжительной связи. Но, как правило, она умела всех успокаивать. Надо было видеть Сабину, чтобы понять, как ей это удавалось.
— Вы могли бы сказать, что кто-то был всерьез обижен на нее?
— Нет, не думаю. Я ничего такого не видел.
Латем выдержал еще одну паузу, погрузившись в свои записи, а потом продолжил:
— Мистер Кендрик, когда вас допрашивали в августе прошлого года, вы сказали: «Вообще-то у меня есть кое-какие подозрения». И назвали три имени. Одним из них был брат мисс Мельес — Андреас. Почему вы сочли его возможным подозреваемым?
— Ну, причины очевидны. Это был здоровенный агрессивный тип. Я видел его всего два раза, и в обоих случаях он требовал у Сабины деньги. В первый раз он зашел сюда пьяный, схватил ее за локоть и вытащил девушку наружу. Затем мы все слышали, как он кричал на сестру, называл ее шлюхой, потаскухой и еще более грязными словами. Ушел он только после того, как Сабина дала ему двадцать фунтов.
— Сигарету? — предложил Латем.
— Нет, спасибо. Я не курю.
— Как вы узнали, что она дала ему деньги?
— Сабина сказала, что дала ему десятку, но перед этим у нее была одна-единственная двадцатифунтовая банкнота, и она спрашивала, не может ли кто-нибудь разменять ее. Ей только что дали на работе зарплату. Братец вел себя так, что можно было ожидать от него любой грубости и жестокости, и она позволила ему забрать двадцать фунтов.
— А при каких обстоятельствах вы видели Андреаса во второй раз?
— Когда он пришел во второй раз, Сабины здесь не было, и он стал угрожать всем, кто сидел в баре, пытаясь выяснить, где она. Владелец паба позвонил в полицию, но парень, естественно, ушел до их приезда.
— Между четвертым августа и пятым сентября мистер Мельес находился под арестом в полицейском участке Сан-Пауло за участие в уличной драке. Вы знали об этом?
— Понятия не имел.
— Итак, кого же еще вы заподозрили, мистер Кендрик?
— Вы слишком жестко формулируете. Но мне не особо нравились люди, на которых она работала, — какое-то агентство. На мой взгляд, все это выглядело довольно сомнительно.
— В каком смысле?
— Они просили ее не рассказывать никому о сути работы. Сабина переводила их документы и подписала обязательство не разглашать их содержание. Но порой я замечал, что это
— Люди, на которых работала Сабина Мельес, являются сотрудниками испанского посольства, мистер Кендрик. Конфиденциальность — непременное условие для всех сотрудников таких организаций.
Кендрик, который до этого момента говорил и вел себя очень мягко, неожиданно пнул ножку стула, на котором сидел.
— Вы что, пытаетесь меня дураком выставить? Зачем спрашивать о том, что вы и сами отлично знаете?
Макриди жестом призвал Латема к молчанию и вмешался в разговор:
— Я извиняюсь, мистер Кендрик. Ваши воспоминания крайне важны, мы не имеем намерении оскорблять вас. Пожалуйста, продолжайте. Вы ведь еще кого-то назвали в качестве возможного подозреваемого, не так ли?
— Вроде того. Это случилось за неделю до того… до того, как девушку убили. Она пришла в бар с тем типом — не помню его имени, а может, она и не говорила мне, как его зовут. Сабина сказала, что он был в той коммуне, где она раньше жила, в Калифорнии. Он только что вернулся из Америки и хотел, чтобы девушка приютила его на несколько дней, но она явно испытывала неловкость в его обществе, что на нее совсем не было похоже. Они тогда вместе выпили, посидели полчаса, а затем он ушел, а Сабина подошла ко мне и заговорила. Она была сильно встревожена. Сначала ничего не рассказывала про этого парня, а потом, после пары стаканчиков виски, чуть расслабилась. Я не помню в точности ее слов, но что-то насчет того, что этот тип связан с темными делишками. Я спросил, что она имеет в виду, а Сабина ответила, что кое-кто в коммуне плохо кончил. Я тогда еще поинтересовался, уж не потому ли она оттуда уехала. Она кивнула, мол, да. А затем Сабина сказала — и вот эти слова я четко запомнил: «Они влипли в настоящее дерьмо». Я попытался расспросить девушку поподробнее, узнать, чего она боится. Я даже был немного заинтригован, честное слово. Мне в голову пришла вся эта чушь про Чарльза Менсона, ну, вы знаете. Но тут вдруг Сабина начала смеяться. Мне показалось, что это скорее походило на истерику, так что я прекратил разговор. Но она спросила, не проведу ли я вместе с ней ночь.
Латем снова включился в диалог:
— И тогда вы с ней в первый раз переспали?
Рот Кендрика скривился:
— Нет. В первый раз это случилось за несколько месяцев до того, вскоре после первой нашей встречи. Я был для Сабины средством удовлетворения собственных потребностей. Ну, да это неважно.
— А вы могли бы описать того человека, что пришел тогда в бар вместе с мисс Мельес? — спокойно поинтересовался Макриди.
Кендрик глубоко вздохнул:
— Это трудно. Неопрятные волосы. Такие, знаете, крысиные хвостики. Кажется, темный шатен, но сложно сказать из-за грязи. По-моему, довольно высокий. Примерно метр восемьдесят. Худой. В тот вечер было тепло, но на нем было толстое шерстяное пальто, это я запомнил. Он был какой-то резкий, угловатый — руки и ноги находились в постоянном движении, как у людей, которые постоянно торопятся, но при этом выглядел сосредоточенным, а ведь так не бывает, если действительно торопишься.