Страшила
Шрифт:
По адресу, данному мне Бразелтоном, мы без труда нашли дом миссис Сессамс и поднялись в ее апартаменты. Нужная нам квартира оказалась угловой, находилась на втором этаже и обладала декоративной лестницей с лестничной площадкой в правой части здания. Прежде чем мы двинулись к дому, Лестер вытащил из салона тяжелый кофр с фотоаппаратурой и запер автомобиль.
— Там тебе все это не понадобится, — сказал я. — Даже если она позволит фотографировать, делать это придется быстро.
— Да хоть бы вообще не пришлось снимать… Я свою аппаратуру в этом квартале в машине без присмотра не оставлю.
— Понятно…
Когда
Я постучал.
— Миссис Сессамс!
Через некоторое время сквозь экранную дверь до нас донесся женский голос. Я сразу узнал его, поскольку слышал по телефону в прошлую пятницу.
— Кто там?
— Меня зовут Джек Макэвой. Мы разговаривали с вами в пятницу, когда вы звонили в «Таймс». Помните?
Экранная дверь была грязной, с многолетними наслоениями копоти и пыли на стекле, так что заглянуть внутрь апартаментов мне не удалось.
— И что вы здесь делаете?
— Приехал, чтобы поговорить с вами, мадам. В уик-энд у меня было достаточно времени, чтобы подумать о том, что вы мне сказали по телефону.
— Как, к дьяволу, вам удалось меня найти?
Судя по голосу, она подошла к экранной двери и находится по ту ее сторону, но сквозь грязное мутное стекло я различал лишь некий расплывчатый силуэт.
— Просто я узнал, где арестовали Алонзо. Выяснилось, что у вас дома.
— А что это за тип стоит у вас за спиной?
— Наш фотограф Сони Лестер. Работает в газете вместе со мной. Я, миссис Сессамс, приехал сюда, чтобы переговорить с вами о деле Алонзо. Если вдруг выяснится, что он невиновен, я приложу все усилия к тому, чтобы его освободили.
Говоря это, я подчеркнул голосом слова «если вдруг».
— Ясное дело, невиновен. Он не сделал ничего дурного.
— Мы можем наконец войти и поговорить об этом? — быстро спросил я. — Необходимо выяснить, что тут можно сделать.
— Войти я вам, так и быть, позволю, но только при условии, что вы не будете фотографировать. Никаких снимков, хорошо?
После этих слов экранная дверь слега приоткрылась. Я ухватился за дверную ручку и с силой за нее дернул. Дверь распахнулась. И я сразу же понял, что стоящая в дверном проеме женщина именно бабушка, а не мать Алонзо Уинслоу. Хотя бы потому, что на взгляд ей можно было дать не меньше шестидесяти. А еще она красила волосы, седые корни которых проглядывали сквозь спутанную темную курчавую массу, отличалась поразительной худобой — ее тело можно было сравнить разве что с ручкой метлы — и, несмотря на теплую погоду, носила шерстяной свитер и голубые джинсы. То, что по телефону она назвала себя матерью парня, было, конечно, любопытной деталью, характеризовавшей ее, но не бог весть какой серьезной. У меня появилось чувство, что эта женщина и впрямь в определенном смысле является и матерью, и бабушкой подозреваемого
Она указала нам на крохотное подобие гостиной в прихожей, где помещались диванчик и кофейный столик. И в гостиной, и в других помещениях, открывавшихся взгляду из прихожей, на всех предметах мебели лежали стопки запакованной в бумажные пакеты одежды. Некоторые пакеты были слегка надорваны, на некоторых красовались написанные от руки чьи-то фамилии и инициалы. Я услышал доносившийся снизу некий неясный шум, напоминавший приглушенный рокот барабана стиральной или сушильной машины, и сразу подумал о небольшой прачечной — маленьком частном бизнесе, располагавшемся в предоставленном властями социальном жилье. Возможно, именно по этой причине она не хотела, чтобы у нее дома фотографировали.
— Переложите куда-нибудь это барахло, присядьте и расскажите, что вы собираетесь сделать для моего Зо, — произнесла она.
Я переложил стопку бумажных пакетов с дивана на боковой столик и присел, машинально отметив про себя, что сквозь дырочки или разрывы в упаковке не проглядывало ни единого клочка ткани красного цвета. Квартал Родиа-Гарденс контролировался бандой «Крипс», и ношение одежды красного цвета, считавшегося отличительной чертой конкурирующей уличной банды «Бладз», могло навлечь на местного обитателя большие неприятности.
Лестер опустился на диван рядом со мной, поставив кофр с фотоаппаратурой на пол между ногами. Я заметил у него в руке небольшую камеру, которую он в следующую минуту, расстегнув одну из молний на кофре, спрятал в предназначавшееся для нее отделение. Все это время Ванда Сессамс стояла перед нами, не сводя с нас глаз. Но когда мы наконец уселись, придвинула к себе корзину с выстиранными вещами и начала по одной доставать их оттуда и аккуратно складывать, расправляя по швам.
— Я бы хотел поподробнее ознакомиться с делом Зо, — произнес ваш покорный слуга. — Если он невиновен, как вы утверждаете, я смогу вытащить его из тюрьмы.
Я снова сделал ударение на слове «если». Обставлялся, так сказать. Ничего не хотел обещать или гарантировать, не зная сути дела.
— Черта с два вы его оттуда вытащите. Если уж это не удалось мистеру Мейеру в суде, то у вас тем более кишка тонка!
— Насколько я понимаю, мистер Мейер — его адвокат?
— Совершенно верно. Общественный защитник. Еврей, между прочим.
По той интонации, с какой она это произнесла, у меня сложилось странное ощущение, что она чуть ли не гордится сложившимся положением. В частности, что ее внук оказался достоин того, чтобы его интересы защищал адвокат-еврей.
— Что ж, я поговорю об этом с мистером Мейером. Иногда, миссис Сессамс, газеты добиваются такого, чего никто не способен добиться. Так, если я сообщу миру, что Алонзо Уинслоу невиновен, мир, несомненно, прислушается к этим словам. Адвокатов же обычно слушают вполуха, поскольку они вечно твердят, что их клиенты невиновны, вне зависимости от того, уверены они в этом или нет. Вспомните басню о мальчике, кричавшем: «Волки! Волки!» Адвокаты так часто провозглашают невиновность своих клиентов, что, когда их подзащитный и в самом деле оказывается невиновным, люди в это не верят.