Страж
Шрифт:
И все же, если вспомнить последнюю ночь, проведенную мною с Анной, и игру, что мы тогда затеяли, — все ли в ней было шуткой?
— Это ведь что-то другое, не так ли?
Сомервиль ответил мне мягким голосом:
— Я понимаю, что вы любите свою жену. Это поймет кто угодно. Но, к сожалению, это сейчас уже не имеет большого значения. Вы любили ее и раньше. И вы и раньше пытались причинить ей боль. Вы говорите, что вам хочется найти причину того, что вы сделали и делаете, — того, что вы убили собак, того, что вы подарили Анне эту коробочку, того, что вы, как представляется, стремитесь разрушить все,
Сомервиль склонился ко мне. Взгляд его обжигал. Я почувствовал запах миндального одеколона и инстинктивно отпрянул, но он потянулся и схватил меня за руку.
— Поверьте мне, Мартин, другого пути нет, — пожатие его руки, вначале едва заметное, сейчас стало жестким. — Давайте попробуем еще раз. Это все, о чем я прошу.
— Не знаю...
— Я ведь не обещал вам, что это будет просто. Но сейчас, на данной стадии, мы просто не имеем права остановиться. Поверьте мне.
Я почувствовал, как темный язычок Пенелопы начал лизать мои воспоминания, соблазняя меня ответить согласием, чтобы сказать «да».
— Анна — сущий ребенок, — пробормотал я.
— Разумеется, сущий ребенок. Поэтому нам и нужно о ней позаботиться. Нам нужна еще одна регрессия. Совместная. Разве вы сами не чувствуете? Это ведь ради нее, Мартин.
Книга третья
Нечто припрятанное
1
Я набрался терпения и не спрашивал у Сомервиля о том, куда подевалась Пенелопа, до начала уже третьего на этой неделе сеанса. Я решил наконец задать этот вопрос в порядке шутки, словно только что заметил ее отсутствие на сеансах; новой ассистентке Сомервиля в такой чести было отказано.
— Она поехала на несколько дней в Вашингтон повидаться с друзьями, — с улыбкой ответил Сомервиль. Он прекрасно понимал, где собака зарыта. — Сказала, что ей нужно развеяться. Не могла выбрать менее удачное время. Но, может быть, я заставлял ее работать с чрезмерным напряжением? — он поежился и, глубоко засунув руки в карманы брюк, вновь подошел к окну и принялся смотреть на улицу. Но он не сказал, когда она должна вернуться.
Возможно, она и впрямь уехала. Я был не в состоянии установить истину. У меня не было причины сомневаться в правдивости его слов. Но я не мог избавиться от ощущения, что она по-прежнему здесь, в Нью-Йорке. Мне пришло в голову, что рассказ Сомервиля о ее внезапном отъезде, нотки невольного раздражения у него в голосе — все это лишь уловки. Куда вероятнее казалось, что он освободил ее от ежедневных обязанностей лишь для того, чтобы она еще внимательнее за мной следила.
Я звонил по телефону Сомервиля в различные часы дня и ночи в надежде на то, что Пенелопа поднимет трубку. В дневные часы подходил Сомервиль или его новая ассистентка, а ночью, как правило, срабатывал автоответчик. Но кто бы ни поднимал трубку, я каждый раз клал свою, не произнеся ни слова.
Я стал проделывать свою дорогу с Мулберри-стрит до Девяносто третьей разными маршрутами, выделывая замысловатые крюки и неуклонно стараясь обнаружить слежку, — пытался поймать ее врасплох на
Но нигде никого не было.
И я продолжал посещать Сомервиля. Я появлялся на сеансы в одно и то же время и каждый раз приходил с запасом в несколько минут. Я начал даже тосковать по нашим встречам, дожидаться их с нетерпением. Постепенно я убедил себя в том, что она по-прежнему здесь, дома, у своего опекуна, и скрывается от меня где-то в глубине здания.
Порой, пока я шел в кабинет Сомервиля, у меня над головой слышались чьи-то торопливые шаги, как будто кто-то, желая остаться незамеченным мною, взбегал по лестнице на один пролет выше меня. Или же при уходе до меня доносился звук закрываемой двери именно в то мгновение, когда я оказывался на последнем лестничном марше.
Однажды мне показалось, будто я мельком ее увидел.
Сомервиль только что закончил прием последнего пациента и дал мне сигнал подниматься к нему. Выйдя из холла, я обнаружил, что хрустальная люстра, висящая у входа на лестницу, — большое и неуклюжее сооружение с множеством подвесок, выглядящее как опрокинутый свадебный пирог, — без видимой причины дрожит. Сквозняка не было, входная дверь была надежно закрыта (предыдущий пациент покинул дом несколько минут назад), а наверху, на лестнице, не слышалось ничьих шагов.
Поднявшись на один марш, я перегнулся через перила и протянул руку, чтобы унять раскачавшуюся и задевающую своих соседей подвеску. Она при этом позванивала и испускала всполохи призматического света. Поглядев вниз, сквозь причудливое переплетение проводков и стекла, я, как мне показалось, увидел кого-то у двери в дальнем конце холла, но эта дверь сразу же захлопнулась. Все произошло так стремительно, и движение было настолько быстрым — я даже не понял, что именно мне удалось увидеть. И я вовсе не был уверен в том, что это была Пенелопа. Образ был зыбок, разбит на тысячи хрустальных граней люстры, и все они покачивались.
Я полетел вниз по лестнице, промчался по мраморному полу в дальний конец холла. Дверь, обитая потрепанным красным войлоком, находилась на несколько ступенек выше холла, и я понятия не имел, что за ней скрывается. Раньше я никогда ее не видел. Комната, в которую она вела, располагалась точно под кабинетом Сомервиля.
Я взялся за ручку, но дверь была заперта.
Мой сеанс длился обычные сорок пять минут. Выйдя из гипнотического состояния, я испытал легкое головокружение и понятия не имел о том, что произошло в ходе очередной регрессии, поэтому инцидент с люстрой совершенно вылетел у меня из головы.
Я с трудом соображал, кто я и где нахожусь.
Сомервиль спросил, не хочется ли мне ненадолго прилечь перед тем, как отправиться домой. Но я рвался из этого дома, чтобы поскорее глотнуть свежего воздуха, и сказал ему, что чувствую себя превосходно.
Уже на выходе я остановился у висящего в холле зеркала, чтобы надеть пальто. С трудом попадая рукой в рукав, я поднял глаза и увидел в зеркале раскачивающееся отражение люстры прямо у меня над головой. Отражение плыло, но сама люстра оставалась неподвижной, и свет, игравший в ее хрустальных гранях, был дневным, пробивающимся из окна над входной дверью.