Страж
Шрифт:
Интересно, что я ей чуть было не поверил.
Мы переспали еще раз, с куда большей страстью, чем в первый, и все утонуло в поднятом нами шуме. Я понял, что решение, к которому я пришел, не так просто выполнить. Эту интрижку прервать было жаль.
Как правило, мы, предавшись любви, были после этого неразговорчивы. Мы просто лежали у телевизора, пока мне не приходила пора отправляться на Центральный вокзал, причем я оттягивал это до последней минуты. Но сегодня все вышло по-другому. Пенелопа была в своеобразном настроении — она говорила о Кентукки, о том, как чудесно я спасся, о том, что, если бы она не позвонила в мотель и не сказала,
Я слушал ее вполуха. Моя голова лежала у нее между ног, и ее открытая плоть, как компресс, прижималась мне к затылку. Я пытался найти нужные слова для того, чтобы объяснить ей, что мы расстаемся навеки.
— А что случилось после того, как ты нашел скелет Принта Бегли? Ты никогда, знаешь ли, не рассказывал мне об этом, — она плотнее обхватила ногами мою голову, чтобы расшевелить меня. — Мартин? — Я почувствовал теплую лужицу у себя на шее.
— Я не помню, что там произошло. Почему ты об этом все время спрашиваешь? Если бы я помнил, я бы тебе рассказал.
Более чем когда-нибудь я был сейчас уверен в том, что каждое сказанное мною слово передается в порядке боевого донесения Сомервилю.
— Ну, что-то ты же должен помнить.
— Я уже рассказал тебе все, что помню.
— Расскажи еще раз.
Я глубоко вздохнул и усталым голосом начал:
— Я оттолкнул камень. Я взобрался в сводчатую пещеру, по которой текла река, и пошел по тропе. Я шел вниз по течению реки. Мне показалось, будто я вижу свет в конце туннеля — там, где река вытекала из пещеры. Я пошел туда, и тут у меня погасла лампа. И сразу же я осознал, что она мне не нужна, потому что я вижу... Все, как я тебе и рассказывал. А больше я ничего не помню. Правда, теперь я уже не уверен, не был ли свет, который я увидел в конце туннеля, фонарем спасателей. Я очнулся уже на носилках, когда меня поднимали на поверхность.
— Но нашли тебя не у реки.
— Какая разница, где меня нашли?
Пенелопа перегнулась ко мне и обхватила руками мою голову.
— Ты сможешь вспомнить, если захочешь. Он поможет тебе вспомнить.
— Нет!
— Он беспокоится за тебя, Мартин.
— Ради всего святого! Я же сказал: нет!
— Он действительно хочет повидаться с тобой. Просто чтобы побеседовать. Никакого гипноза, если ты сам не захочешь, больше не будет.
— Почему это он сейчас внезапно из-за меня разволновался? Прошло больше месяца, и я не слышал от него ни единого слова. Не считая, конечно, неуклюжей попытки Хейворта убедить меня сдаться, хотя понятно, что Сомервиль приложил к этому руку.
— Мне кажется, он надеялся на то, что ты сам постараешься с ним связаться...
— Я прервал лечение. Запомни хорошенько! Разве он не показывал тебе мое письмо? Я прервал лечение в тот же день, как ушел с работы. Все думают, что я в отпуске, а на самом деле я ушел. Даже если бы мне захотелось обратиться к нему, я сейчас не в состоянии себе это позволить. Мне такое не по карману.
— Тебе не пришлось бы платить ему ни цента. Он очень хочет помочь тебе.
— Чушь!
— Но почему бы тебе просто не поговорить с
— Бессмысленно, он все равно пропустит все, что я скажу, мимо ушей.
Она опять прижала к себе мою голову.
— Но я не пропущу.
— Послушай, со мной все в порядке. Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Ну не могу вспомнить — и не могу. Может, так и нужно, чтобы я ничего не помнил.
— Что ты имеешь в виду?
— Я нашел, что искал. И мне нужно было спрятать мою находку от них — от спелеологов, от спасателей, от всех этих экскурсантов. Мне надо было спрятать, причем абсолютно надежно.
— Спрятать что?
— Думаю, нет никакого смысла скрывать это от тебя. Ты единственный человек, которому я могу довериться. Я сумел вернуть его, Пенелопа, — я завладел кристаллом и... можешь доложить об этом доктору Сомервилю.
Она промолчала.
— Ты хоть понимаешь, что это означает?
Она по-прежнему ничего не ответила. Внезапно я почувствовал, что моя голова находится в пустоте. Я поднял глаза на Пенелопу. Она сидела тихо, подчеркнуто тихо, вскинув голову, как потревоженная птица, но глядя на меня сверху вниз.
— Рассказывай, — произнесла она наконец.
— Все, что я помню, — это мгновение, когда я там, в пещере, осознал, что мое предприятие оказалось успешным. Это когда они несли меня наверх на носилках. Я, должно быть, потерял сознание, потом очнулся где-то на полдороге, носилки были под чудовищным углом, я лежал вниз головой, и тогда, помню, подумал: «А он в безопасности?» Я тогда даже не знал, увидел я его или нет. И я был перебинтован и даже не мог протянуть руку проверить, тут он или нет. Но я что-то чувствовал, у меня на груди лежала какая-то тяжесть — в одном из больших нагрудных карманов комбинезона. Даже не можешь себе представить, что я тогда ощутил, какой восторг, какое торжество: я понял, что нашел его, что возвратил его.
Пенелопа тихо вздохнула и откинулась на подушки.
— А как он выглядит?
— В точности так, как я его описал на кассете. На свете нет ничего более прекрасного.
— А какой он формы?
— Шестигранный обелиск, все его узоры регулярно повторяются в трех измерениях. Он похож на безупречно обработанный алмаз, совершенно безукоризненный, он полон огня и...
— А он у тебя дома?
— Ты с ума сошла?
На мгновение мы оба умолкли. Затем Пенелопа сказала:
— Мартин, мне нужно тебе кое-что сообщить. Даже не знаю, как это получше сформулировать, — она потупилась, обняв обеими руками свои маленькие, с тугими сосками, груди. — Я верю тебе, я верю, что ты принес его из пещеры. Я всегда тебе верила — ты же знаешь. Но, к сожалению, в данном вопросе имеется и другое объяснение.
— О чем ты говоришь?
— Ты ведь помнишь люстру, висящую над лестницей в доме на Девяносто третьей улице? Только, пожалуйста, не сердись. Центральная подвеска исчезла. Доктор Сомервиль думает, что ее взял ты.
— Что? — Я расхохотался. — Ты, конечно, шутишь.
— Он не шутит. И он тебя не винит. Он говорит, что ты, должно быть, не осознавал, что делаешь.
— Он и впрямь считает меня сумасшедшим.
— Он просто хочет помочь тебе.