Страж
Шрифт:
В пурге они не видели меня до последней секунды. А когда увидели, было уже всё равно — она, секунда, была последней буквально. Дня них. Впрочем, как считать. Возможно, мозг каждого ещё и жил два-три минуты, если это можно назвать жизнью: шок от перелома шейных позвонков сознание отключает практически моментально. Но отключенное сознание не значит сознание мёртвое.
Я быстренько погрузил тела в «Уаз», вытащил кляп изо рта Ирины и махнул рукой — иди, мол. Наверное, в доме не всё в порядке. Наверное, в дома всё даже очень не в порядке — Ира жила с братом и матерью, их стоны я слышал отчетливо и ясно. Но этим пусть займутся другие.
Мотор работал на холостом ходу, я сел на водительское место и — поехали! Хороший автомобиль «Уаз», по нашему бездорожью просто отличный.
Следы от протекторов, ведущие сюда, уже наполовину замело. Заметёт и следы отсюда.
Я ехал след в след, не зажигая фар. И так видно — мне.
Доехал до лагеря дестроеров.
Никто меня не встретил — видно, инстинкт подсказал людям, а то просто пурга разгулялась и заглушила звук мотора. Я его не терзал, ехали спокойно, путь ровный, и потому слышно нас было недалеко.
Я сразу подъехал к бульдозеру и прочей технике разрушения. Остановился, мотор, понятно, сразу заглушил.
Кабины были не заперты, посчитали — незачем, раз ОМОН рядом. Или ключи боялись потерять. Упадёт ключ в снег, ищи потом…
Омоновцев я рассадил на глазок — кого в стенобитный агрегат, кого в тягач, кого в бульдозер. Одного оставил в скотовозе. Автоматы, «АКМС» — пристроил под правую руку каждому омоновцу, мол, полная боевая готовность. Кабинки прикрыл, отошёл, посмотрел оценивающе.
Пройдёшь — не сразу и заметишь.
Я ещё раз прислушался. В омоновском балке играл портативный телевизор. «Болеро» Равеля. Можно было и пятого пристроить, в скотовозе места много, но это был бы перебор.
У строителей пили водку.
— Нам обломится, Петро?
— А ты будешь? После ментяр-то?
— Не барин…
Такой вот диалог.
Я оглядел «Уазик». Отпечатков я оставить не мог, а вот эпителий, волосы… Ведь искать станут следы. Непременно станут, пусть не сразу. Но бельё убережёт. Плюс то, что в скотовозе, перебывало народу изрядно, следов хватило бы на год работы и на миллион валютой. В УАЗе пахло кровью, блевотиной, мочой, спермой и страхом — не считая запахов пива, табака и прочих невинных субстанций.
Поначалу я планировал устроить Ночь Огня, но обстоятельства изменились. Я просто опустил стёкла, открыл двери автомобиля настежь и ушёл, предоставляя остальное метели.
А она, метель, и рада стараться! Разыгралась всерьёз. Хорошо толстым, похожим на меня. Килограмм жира в процессе утилизации дает тепла достаточно, чтобы вскипятить десять вёдер ледяной воды. Моя внутренняя печка и топливом обеспечена, и печник у неё умелый — я сам, потому замёрзнуть я не боялся и холода не чувствовал, несмотря на легкомысленный наряд.
Шёл я споро, со стороны так бежал, только никто моего бега не видел, в этом я был уверен. И путь выбрал кружной — на всякий случай. Метель метелью, но расслабляться нельзя. Какое уж расслабление. Казнил четверых — и расслабляться. Нелюдь я после этого.
У самого порога я постоял. Всё в порядке. Скользнул внутрь, разделся. Быстренько постирал бельё хозяйственным мылом и вывесил на мороз, сушиться. Потом посмотрелся в зеркало. Да, пару кило скинул: с жиром уходят и поддерживающие ткани, и вода, и третье-четвертое.
Ничего, наверстаю. Хлеб есть, сало есть, и прехорошее сало.
Я аккуратно накрыл стол. Напластанное сало с толстыми прожилками
Я ел не спеша, даже с ленцой. Пожую, посижу, подумаю.
Всё идет не по плану. Это нормально, это жизнь, а не учения.
Планировалось иное. Первая линия обороны — устрашение. Сжёг бы я машины и балки, сам собой вышел бы перерыв, покуда б новую технику пригнали. Может, и пресса подсуетилась бы, хотя на прессу я не надеюсь — вон сколько «бы» нанизалось. Когда-то, подхваченная мутным водоворотом девяностых «хватай мешки, вокзал отходит», пресса называла себя Четвёртой властью. Смешно. В России власть бывает только одна, первая, она же последняя, это и хотел сказать Булгаков, это и требуется нам знать.
Но Булгаков — ремарка. Дань человеческой сути. Важно же то, что я приступил сразу ко второй стадии — уничтожению. Выбора у меня не было. Во время работы ОМОНА в Листвянке пропали три девушки и мальчик шести лет. Тела не нашли — официально. Неофициально же нашли и утилизировали.
Заявления от родственников поначалу просто не принимали: раз они, родственники, живут в незаконном посёлке, то и сами они незаконны, и как бы не существуют. Потому и заявления от них принимать неизвестно, можно, или нет. Когда же приняли, то тем дело и кончилось. Зачислили исчезнувших в нетях. Сами убежали. Полагаю, власть была только рада слухам, которыми обрастало похищение людей: меньше сопротивляться будут, быстрее место очистят.
И Листвянка пала.
Как знать, вдруг с Дубравкой будет иначе?
Я закончил ночной обед, вымыл и расставил по полкам посуду. Всё в темноте, лишь отсветы печного огня из поддувала придавали комнате вещий багряный оттенок — для тех, у кого есть ночное зрение, разумеется. У кошек, например. Правда, кошки ночью цвета не различают.
А я различаю. В сале достаточно растворенного витамина А. Ещё больше его в печени медведя, но медведи в нашей округе вывелись в позапрошлом веке.
Я подошёл к зеркалу. Глаза светятся отражённым ночным блеском, морда лоснится. Как есть нелюдь. Нелюдь и есть, если точнее. Что делать, так получилось. Кому-то приходится быть и нелюдью. Оборотнем. Вурдалаком. Раньше говорили, что не стоит село без праведника. Добавлю от себя, что и без оборотня ему долго не продержаться. Покойный профессор Мальвайзер считал, что таким, как я, место на алтаре науке. Или на стенде. На операционном столе, наконец. А потом и спиртом залить не грех. Спиртом — по привычке говорят, на самом деле экспонаты помещают в сохраняющую среду «И». Кстати, «И» — значит Ильич.
Но к Ильичу я не спешил. Переменил пробки в «Коктейлях» опять на долговременные и отнёс сумку в сарай. Теперь риск обысков возрастал многократно, но денёк потерпит. А и найдут, там же не написано «Коктейль Молотова». Обычный огнеопасный стеклоочиститель. Оружием предмет делает намерение. Кстати, после войны стали думать, как бы вычеркнуть зажигательные бутылки из памяти. Потому что сделать коктейль Молотова не просто, а очень просто, но народу иметь оружие нельзя. Оружие дурно влияет на покорность. А покорность есть первейшая и важнейшая добродетель нашего народа. Пусть пьёт, пусть подворовывает, пусть руки растут из известного места — лишь бы был покорным.