Стража
Шрифт:
— Отдать ему весь пакет — и дело с концом, — шёпотом предложил Денис, с трудом дотащивший пакет с мясом до квартиры. Ручки порвались ещё на выходе из магазина, и пакет, холодный, мокрый, пришлось нести, прижимая к себе.
— Ни в коем случае! — всполошился Август Тимофеевич. — К нему не должно попасть ни одного сырого кусочка! Ни крошечки… Доставай ещё одну сковороду.
Пакет был опустошён на две трети, а неприязнь Дениса к ненасытимой утробе гостя взлетела до высот ненависти, когда гость вдруг отодвинул тарелку с недоеденным мясом и деловито пристроился дрыхнуть, уложив голову на руки, скрещённые на краю стола.
Саркастичные слова о нажравшемся борове застыли
— Слава Тебе, Господи!.. Слава Тебе… — И нормальным голосом приказал: — Бери его с той стороны, отнесём в библиотеку, а пока я его отмываю, приготовь кофе. Теперь, когда Зверь сыт и уснул, мне кажется, юноша Вадим не откажется от глоточка бодрящего напитка.
14.
Август Тимофеевич и правда умыл Вадима, сняв с него салфетками, насколько смог, пятна застывающего жира и масла. Вадим об умывании не знал, это его не смущало. Смущал его, проснувшегося, тяжело набитый желудок — ни вздохнуть, ни охнуть! Он растерянно дотрагивался до тугого живота, выпирающего под просторной рубахой, и пытался неловко пошутить насчёт набитой мамоны. Его очевидные растерянность и неловкость, кажется, примирили Дениса с его присутствием. Август Тимофеевич же вообще ворковал над Вадимом, словно нежная мать над болезненным ребёнком.
— Смешно, да? — спросил Вадим, неуверенно улыбаясь. — Желудок полный, а от запаха кофе исхожу слюной, будто с утра вообще ничего не ел.
Он держал в руке изящную чашечку, и, глядя на его лёгкие движения, Денис чувствовал себя виноватым: не далее как две минуты назад, он хотел налить кофе для Вадима в старую алюминиевую кружку и даже обиделся на жёсткое замечание Августа Тимофеевича.
— Рассказывай всё от первого момента, когда ты почувствовал неладное, — велел Август Тимофеевич. — И побыстрее.
— Время идёт? — понимающе кивнул Вадим.
Старик имел в виду совсем другое. Он знал, что Вадиму предстоит пережить ещё одно потрясение, опять-таки чисто физиологического плана, причём очень скоро, потому и торопил, но предпочёл о будущем умолчать. И кивнул в ответ.
И Вадим рассказал всё, начиная со своего сна, появления Ниро и кругов перед скамейкой во дворике студенческого кафе и закончив взглядами в спину здесь, на лестнице. Сначала он рассказывал подробно, вспоминая мельчайшие детали и описывая свои переживания и чувства: когда ещё у него появятся такие сочувственные слушатели! С каждым воспоминанием вслух что-то словно освобождало самого Вадима, и это позволило ему говорить дальше кратко, не нуждаясь ни в подробностях, ни в причитаниях по поводу собственных эмоций ("Бабских! — подумалось как-то постороннее. — Митька сказал бы — бабские причитания!"). Изредка прерывался вопросами, например, рассказывая о невидимках в ванной:
— Кто это? Они были абсолютно уверены, что я тот Вадим, который им нужен.
— Не знаю. Мы только хранители — те, кто из поколения в поколение передаёт лишь форму обрядов и кое-какие мелочи. Что-то по недомыслию безвозвратно утеряно, что-то не успели передать, как покойный Вадим не успел нам ничего сказать, когда мы его нашли. А ведь обещал, и мы ждали его. В общем и целом даже передача и хранение сведений об этом обряде превратилось в нечто затверженное, в некий ритуал, где половина движений и слов забыты или потеряли прямое значение… Так что я не знаю, кто был в твоей ванной.
— Ниро… Ниро — мой пёс?
— Твой.
Когда он рассказывал о том, как странно смотрели ему в спину (и страшно!) и как он снял очки, чтобы проверить (он честно признался: не знал, что именно проверить) действие собственных глаз, он и не
У кресла, в котором он сидел, была достаточно высокая и удобная спинка, чтобы прислониться к ней и уснуть. И Вадим уснул. Во второй раз. И опять неожиданно для себя.
— Что он хотел сказать своим "исс"? — неприязненно спросил Денис.
Без тени раздражения Август Тимофеевич откликнулся, не поднимая головы от перебираемых им страниц старой тетради:
— Вадим — мальчик интеллигентный. Он хотел извиниться за свой внезапный сон.
— Вы говорите так, словно ему и извиняться не надо было.
— Нашёл! — тихонько обрадовался Август Тимофеевич. — Я же помнил, что где-то читал об этом. Итак, наш гость наелся мяса и заснул. Судя по записям, Денис, надлежит тебе принести с балкона пластиковое ведёрко.
— Там так и написано: Денису пойти на балкон и взять?..
— Так и написано.
Денис встал и вышел. Старик продолжал перелистывать тетрадные листы. Они были так густо исписаны его мелким почерком, что не сгибались, и каждый лист поднимался тонкой волнообразной жестью. Старик вспоминал когда-то написанное и одновременно анализировал. Мальчик Вадим ("мальчиком" даже в мыслях Август Тимофеевич отделял Вадима-младшего от Вадима-старшего), кажется, думает, что пришёл туда, где знают всё. Он сильно ошибается. Всё знает только он сам. А здесь ему лишь помогают вспоминать.
Вернулся Денис, поставил белое ведёрко слева под рукой Вадима, сел на место. Он хотел что-то сказать, но старик так сосредоточенно смотрел на гостя, что он тоже невольно начал приглядываться к нему.
А гостю, наверное, снились кошмары. Он часто и тяжело дышал, и лицо было таким напряжённым, что исказилось в гримасе, близкой к горечи. Несколько раз Вадим что-то шептал, быстро и почти всхлипывая. Денис жадно вслушивался, но ничего не понял.
— Что с ним?
— Я нашёл в тетради строки, описывающие его состояние: "Вот сытый Зверь уснул и видит сны". Будем надеяться, что вместе с ним видит сны и Вадим.
— Почему — надеяться?
— "Надеяться" — слово многослойное. Если Вадим получит знания от Зверя (что, я думаю, сейчас и происходит), появится надежда на возвращение к обыденной жизни в городе. Ты же слышал, что он говорил о Шептуне-Деструкторе.
— Его слова — бред.
— Отнюдь. Ты тоже знаешь о Шептуне. Когда тебя приобщали к нашему маленькому тайному обществу, ты прочитал все положенные книги и записи.
— Я думал…
— Я знаю, что ты думал. — Старик улыбнулся улыбкой посвящённого — улыбкой жестокой, улыбкой превосходства знания над косностью мышления. — Ты думал — это игра. Тебя больше привлекали изучение эзотерических знаний и проведение застывших обрядов. Вадим вспомнил, как я брал его смех (и не только его — он сказал "наш смех") и бросал в воду. Я не помню этого, как не помню многого, и знаю, что не найду этого эпизода в наших книгах. Но эпизод был. Какой смысл в том, чтобы добавлять к заклинаниям частицу человеческого смеха, я не знаю. Но резон, очевидно, был. Я понимаю твоё сомнение и твой здоровый скептицизм. Боюсь, однако, тебе придётся сейчас усвоить одну маленькую информацию. Причём слепо. Мы не берём в своё тайное общество людей с улицы. Чтобы присоединиться к нам, нужно иметь в себе некий отличительный знак, угадываемый лишь интуитивно. Знак принадлежности к тем, кто несколько веков назад принял участие в первом обряде изгнания Шептуна.