СтремгLОVЕ
Шрифт:
– И у меня тоже так! – осторожно признавалась она после паузы, рассудив, что раз он сам такой, то и ее не будет доставать своим занудством. – Работа – это же так скучно, занудно, безвыходно. Хочется вот действительно залезть, ну, в личную жизнь и из нее не вылезать никогда... Но мужчины не могут так этому отдаваться, не могут. Они какие-то недостаточные, не годятся для настоящей жизни... Редко так бывает, редко кто-нибудь настоящий и правильный встречается. То страсти нет, то человек ненадежный. У меня был долго друг... Такой редкий... Но он человек ненадежный и этого никогда не скрывал.
Гнать-то он гнал мысли. Но ему легко представить ее работающей в дорогом публичном доме, ей так пошло бы амплуа доминатрикс.
И она сама иногда охотно об этом говорила:
– Если бы я не поступила в университет
– Ты уже говорила. Причем не раз.
Она молчала в ответ, она понимала, что ему такое неприятно слышать. Он тоже соображал, что для нее это не открытие, а повседневность, она это не ему одному рассказывала. Она не помнила, что кому успела рассказать... И сбивалась.
Вот такие счастливые беседы то и дело происходили между ними. А без нее, один, он снова думал: «Ее хорошо бы нанять на работу в турфирму, чтоб она сопровождала группы и крутила любовь с отпускниками; за неделю человека три могли бы прожить с ней – каждый из них – прекрасную жизнь. На что в иных условиях, по-честному, ушло б лет пять или десять. Если б не было таких, как она, женщин, то множество простых людей остались в дикарском неведении по поводу того, какие в жизни бывают страсти. Вообще же это чистейшей воды гомеопатия – микродоза, трехдневный роман, и человек навсегда излечивается от болезненной, больной тяги к бурным романам с роковыми феминами. Три дня – и после всю оставшуюся жизнь человек счастлив, да просто оттого, что он теперь живет спокойно и принадлежит себе... Все-таки освобождение от страстей – вещь великая, – думал Доктор как бы невпопад. – Но если раньше времени от этого груза освободишься – плохо, тогда прежде времени тратится вся радость от жизни. Как же, сука, бывает иногда одиноко...»
Что сильно смущало, просто-таки доставало Доктора, так это осознание того, что у них не что иное, как мезальянс, причем со счетом не в его пользу. Выходило, и это ему было горько, что она понимала все, что он ей рассказывал, схватывала на лету даже то, что ему самому казалось замысловатым, и по ходу дела даже вставляла дельные реплики. Однако ответить ей тем же Доктор не мог. Ничто из того, что она в этой жизни высоко ставила, его не развлекало: ни МТV, ни латинская музыка, ни кислотный современный дизайн, ни походы в ночные клубы аж до самого утра, ни – вот уж что было совершенно комично – желание обосноваться в Россiи всерьез и надолго! То есть вот они, восьмидесятники, ну, типа, интеллигенты (со всеми извинениями за этот вялый, невыразительный и не вполне пристойный термин) носились, носились со своими идеями, с проектами всесоюзного и, бери выше, глобального переустройства, а теперь, когда все дозволено, либо печень уж посадили до такой степени, что уж поссать-то на два раза осталось, либо разбогатели и сникли, сошли на денежной почве с ума и удавятся теперь за 20 долларов – или уехали в Штаты и там пропали бесследно, или, вот как Доктор, погрязли в нездоровой бездуховности, сидят по своим норам и даже газет не читают... Сам он любил иногда вспомнить, как прежде презирал деньги и собирал книги. Какую ж ерунду! Софронова, Пикуля, Дюма, к примеру. А гордился ж своей духовностью. Ну, ужас. (То есть отказ от идеалов типа «читать Пикуля» – измена, преклонение перед Америкой – тоже измена...)
Иногда к нему приходили тяжелые мысли... Про то, что она ему надоела. Он иногда так был рад, что ей нужно было уже идти. Она уходила, и он не то чтоб с облегчением вздыхал, но вдруг замечал в те же пять минут, что свобода – это сладкая вещь. Как легко и приятно быть свободным! Стыдно, конечно, в этом было б ей признаться, пороху б не хватило, но уж так.
...Однажды он увидел, как она ела раков – со всеми потрохами, которые под затылочным панцирем, всю спинку, со всем говном. Стало как-то ясно, что она весьма небрезгливая. Это в ту минуту – а может, и не только мимолетно – как-то отвратило Доктора от нее. «Что ж она с чужими мужиками запросто вытворяет?» – подумал он нехорошо. И чувство это, похоже, не могло совсем забыться.
Почему, спрашивается, меняются настроения? То ее гнать, то пусть она будет? Да хоть от давления спермы это зависит.
Рутина, замечал он, нарастала! Она наросла, как сосульки на крыше, и готова была со дня на день обрушиться, разбиться, обвалиться – гляди, и кому-то на голову. Как-то все не то что прошло, но упростилось. Уже захотелось встречаться с другими людьми, а то ведь Доктор их оставлял на свободное от личной жизни время и безжалостно вычеркивал из графика. А теперь уж не застит она глаза! Потом, его всегда тянуло к брезгливым и разборчивым людям, а вовсе не к тем, кто от страсти забывается и становится просто частью живой природы.
Временами ему вообще было обидно, что никогда не было у него такой большой и светлой любви, как у всех, то есть чтобы в голове, типа, взрывался огненный шар и чтоб забывалось про все на свете, и еще волна, волна чтоб захлестывала, горячая, и с головой, а после чтоб они молча курили, – так это чувство выглядело; по крайней мере так его описывали романисты. Курить он бросил, волна не то что не захлестывала, но даже и не докатывала до него. И взрывов у него в голове не отмечалось. И нельзя также сказать, что в минуты любви он зацикливался на процессе, нет – он думал про разное. Про всякое: «Эх, вот бы сразу, как кончишь, тут же оказаться дома! Почитать пять минут какую-нибудь книжку, поковырять в носу да и захрапеть». Или: «А вот бы сейчас пивка ледяного из большой кружки, горьковатого такого, типа „Жигулевского“! Вкус, знакомый с детства...» Или так: «Хоть бы ее вызвали куда срочно, но чтоб метро было еще не закрыто и я чтоб ехал в пустом вагоне и читал бы какую-нибудь забавную чушь из завтрашней чернящей руки газетки, купленной в переходе...»
Но нет, придется еще делать умное лицо и подавлять зевоту. При том что сонливость – обычная реакция здорового организма на энергетический любовный обмен. Но поди ж это докажи девке, у которой в голове еще столько блатной какой-то их романтики!
Он с удивлением вспоминал те времена, когда и сам был увлечен чужим телом настолько, что едва мог выкроить немного внимания, чтоб подумать о чем-то еще. Но после это почему-то прошло – может, в путч, когда нарушилось космическое равновесие мироздания? И эротические мечты его стали простыми, небогатыми. То есть хотелось лежать на диване, смотреть в потолок, а дама чтоб сама усердствовала – ну, только не очень уж чтоб. И то надо сказать, что ее гениталии, вот смешно, чем дальше, тем больше оставляли его равнодушным. А после, мечтал он, чтоб не курить в постели, умно глядя в потолок, а чтоб она поцеловала его в щечку и молча ушла. Мечты о счастье!
«Да как же так можно, чтоб молча ушла и все, и даже не обменяться парой слов?» – мысленно корил он себя в пол, правда, силы.
«А так, – отвечал он себе же спокойно, – что она одна идет курить, я-то бросил, и зачем же дымить в комнате перед сном, а как покурит, так уже и спать пора, и без того был поздний час, а после перекура и подавно. Все равно ж я уж сплю, так чего еще?»
Но такое выдавалось нечасто. Эротические мечты сбывались разве во сне или когда что-нибудь гнусное случалось в Москве. Как что хорошее – так нет, не звали ее. А чуть мерзость какая, так поднимают среди ночи.
«Я давно уже чувствовал, что так не бывает – все проблемы решились, и привет. Не-ет, батенька, это иллюзия чисто феодальная – взял, и лежи на диване. На рынке, в рыночной в смысле экономике, все иначе, там надо постоянно доказывать, что ты прав и лучше других, – рассуждал Доктор. – Чтоб не думать ни о чем, надо пытаться думать обо всем сразу. Так и любовь, – если раскидывать ее на многих, то, может, не будешь зависеть от любви кого-то одного. Это как чистый спирт и спирт разбавленный...
«Ты, – говорил Доктор себе с некоторым даже пафосом, – ты, как Лев Толстой, хочешь все сразу и всерьез и чтоб тебе была сразу страстная любовь, да навеки. Но нет! Любовь надо добывать, как уголь в шахте, она как хлеб насущный, чтоб днесь, – не просят же сразу дать полный подвал консервов, чтоб хватило на всю оставшуюся жизнь. Днесь! Любовь тут получается действительно, как хлеб, что ли? Ну, к примеру...»