Стриптиз
Шрифт:
— Почему ты пошла в стриптизерши? Ну правда? Ты же… смотришь сейчас на меня и просто готова убить, — догадливый ублюдок. — А здесь так нельзя, Нинель, — говорит чуть строже. Он ведь босс, так положено: контролировать нас — стриптизерш, — проверять, а еще просить танцевать ему. Интересно, он захочет сделать то же, что и Ольшанский? Посадить меня на колени, трогать?
— Тебя это не касается, — грубо отвечаю.
— Касается, Нинель, — его улыбка сходит. Теперь чувствую угрозу. — Если к тебе клиент подойдет, и его
— Что?
— Дуру из себя не корчи, — злится. Снова злится. — Вылетишь отсюда. А если тебе нужны деньги, то как миленькая будешь играть и удовольствие, и радость, и счастье. Ловить кайф от того, что тебя касаются, пусть тебе это и не нравится. Танцевать, раздеваться, брать за это деньги.
Я чувствую, как меня потряхивает от гнева. Горючего такого, жидкого. Льется по всем венам и артериям и никак не может вылиться наружу. И мучаюсь от этого только я.
— Приват хочешь? Хорошо. Идем.
Мои шаги жесткие. Внутри зреет бешенство, злость и обида. Их так много, и они такие сильные. Невозможно разобрать, что из этого всего важное. Важное ли это вообще?
Хватаюсь за ручку двери. Игнат так и остался стоять, прислонившись к столику. Только взгляд направлен в мою сторону. Я чувствую, как он жжет мою спину.
Останавливаюсь. Зачем-то. Перевожу дыхание и стараюсь унять бешеное сердцебиение, вызванное той смесью чувств внутри меня.
— Нинель, — растягивает он мое имя. Снова мягко. Прикрываю глаза. Боже, как я хочу, чтобы это все прекратилось, — иди в зал.
— Передумал на меня смотреть в приват-комнате?
— Нет, — грустно ухмыляется и уже не смотрит на меня, не жжет своими теплыми глазами. — просто… возвращайся в зал…
Открываю дверь и переступаю через порог. Безумно хочу остаться в этой комнатке. Даже один на один с Игнатом. Я вдруг отчетливо поняла, что он не причинит мне зла и не сделает того, чего бы мне не хотелось. Оливку в рот силой пихать не будет и нахер не пошлет.
— Нинель… Ольшанский, он…
Игнат тормозит себя. Практически силой. И обдумывает дальнейшие слова. Если, конечно, он решится на них.
— Олег не самый порядочный и мягкий человек.
Хочется орать во все горло, что знаю. Я. Это. Знаю.
— У него в жизни такое испытание случилось. После этого люди черствеют, а может, и вовсе перестают чувствовать.
Сердце предательски простреливает. Колоть начинает. При каждом вдохе отзывается эта колкость. И дышать становится сложнее, потому что больно.
— Это если вдруг ты посчитала свое посещение его кабинета как нечто большее, нежели обычный приват в комнате.
— Я и не думала, что это нечто большее.
— Вот и хорошо. Иди в зал, — напоминает мне. И тон меняет. Теперь там нет мягкости.
— А испытание, про которое ты говорил…. — снова колет, снова больно. Возможно,
— В зал. Иди.
И я выхожу, прикрыв тихо дверь. Игнат остался в гримерке. Отвернулся от меня. Теплые глаза свои спрятал, ничего в них нельзя было уже прочитать.
Глава 13
Аленка будит меня рано. Мне сложно разлепить глаза, делаю это с таким усилием, что сама себе завидую.
На часы даже смотреть не хочу. Боюсь узнавать, сколько сейчас времени.
— Мам, мне бабушка все время говорит, что кто рано встает… — делает театральную паузу. И где только этому учится? — тому Бог подает, — интонации учительские, головой кивает. Огоньки только во взгляде еще детские, озорные.
Ну вот как на нее злиться или обижаться? Пусть хоть еще раньше будит, только бы видеть их в ее глазах.
— И что это значит?
Мы все еще в кровати. Аленка утром очень говорливая. Постоянно рассказывает истории из садика, из художественного школы и приправляет все дурацкими шутками Артемки. Тот парень взрослее, а еще шустрее и быстрее. Не поспевает она за ним, а очень хочет. Вот и повторяет.
— Не знаю. Бабушка дальше ничего не рассказывала.
— А ты у нее спроси в следующий раз. Глядишь, интересное что-то выдаст, — даже саму любопытство съедает, что такого может выдумать моя мама. — Аленка, ты точно больше спать не будешь?
— Не-а, — уверенно заявляет. Ничего и не добавишь больше.
— И даже просто не полежишь?
— Не-а.
Тяжело вздыхаю. Тело само тяжелое, ноги свинцом налились.
— Пойдем тогда завтрак готовить, принцесса!
— Кашу я не буду.
Начинается… Закатываю глаза. По плану идут мои доводы и убеждения, что каша полезна, особенно для таких маленьких и хитрых девочек. Но … на Алену они никогда не действуют. Упертая и упрямая она точно не в меня.
— Ален, каша она…
— Невкусная и мерзкая. Буэ!
А потом я смотрю на ее вздернутый носик и нахмуренный взгляд. Руки скрестила на груди, смотрит строго, с долей надменности. Понимаю, что не хочу заставлять или шантажировать ее как меня когда-то в детстве. Помню, мама отбирала любимую игрушку, когда я отказывалась есть ее еду. Угрожала, что выкинет единственную куклу, если не сделаю то, о чем просят. Повторить подобное не смогу. Со своим ребенком так не смогу. У меня сердце расщепляется при мысли, что Аленка уйдет в комнату и будет там плакать от обиды. Как я. Обида эта с каждым годом будет расти внутри ее маленького сердечка. И вырастет до таких размеров, что в один прекрасный момент она поймет — “я не люблю свою маму”.