Стриптиз
Шрифт:
Уже долгие годы Молди занимался своим делом и уже давно достиг в нем высот, каких мало кому удавалось достигнуть. Он был практически всемогущ, коварен, прямо-таки неприлично богат и, в общем-то, ненаказуем. Но... За последнее время его непоколебимой уверенности в себе, право на которую он заработал с таким трудом, было нанесено столько ударов, что он начал чувствовать себя уязвимым и даже засомневался в собственном всемогуществе. Из-за глупости и некомпетентности других грозило рухнуть все то, что он, Малкольм Дж. Молдовски, строил долгие годы. Теперь он понимал, как должен был чувствовать себя его герой – Джон Митчелл,
Стараясь спасти карьеру Дэвида Дилбека, Молдовски вынужден был зайти намного дальше того, что обычно себе позволял. Совершать противозаконные деяния ему было не в новинку, но ведь не все они одного сорта. Перекачать в другом направлении средства, предназначенные на предвыборную кампанию, подмазать любое нужное официальное лицо, фальсифицировать финансовые отчеты – все это были семечки, детские игры: даже не цветочки, а бутончики.
Но этот трижды проклятый недоумок Дилбек!
Впервые за долгие годы Молдовски испытывал нечто похожее на угрызения совести. И это бесило его, потому что он терпеть не мог самокопания в каких бы то ни было его проявлениях. Для человека, занимающегося тем, чем занимался он, нет врага злее, чем пробудившаяся совесть. Молдовски налил себе еще коньяку и снова зашагал по квартире. Взглянув на ходу в зеркало, он обнаружил, что, надевая ремень, пропустил одну шлевку сзади, а кроме того, не застегнул запонку на левом рукаве. Такого с ним не случалось, пожалуй, никогда.
А все из-за того, что этому идиоту-судье вздумалось окочуриться. Тому самому судье, который никак не поддавался на уговоры помочь конгрессмену Дилбеку, уладив дело насчет опеки над какой-то там девчонкой. Конечно, ему было наплевать на дилбековские посулы – ведь ему и так уже светило место федерального судьи.
Джерри Киллиана пришлось убрать, поскольку судья заартачился. Молдовски не видел другого решения вопроса: исчезновение шантажиста отводило угрозу от Дилбека. Все было просто, логично и целесообразно. Но – было ли это действительно необходимо? Молди раздражало то, что он так настойчиво, раз за разом, задает себе этот вопрос. В тот момент убийство Киллиана явилось оптимальным выходом из положения. Кто мог знать, что этот чертов судья сыграет в ящик?
Молди умел по достоинству ценить жестокую иронию. При иных, обычных, обстоятельствах его немало позабавило бы, где и как все это произошло. Это надо же учудить такое – умереть от удара в окружении целого цветника голых баб! Репортажи телевизионщиков, нахлынувших в «Клубничную поляну», оставляли весьма мало места воображению.
Однако сейчас Молди как-то не хотелось смеяться. С ним происходило нечто непривычное: его глодал червь сомнения – не поторопился ли он насчет Киллиана. Если бы он тогда как-то потянул время, поволынил этого беднягу этак пару недель, обе проблемы решились бы сами собой: судья умер бы, дело «Грант против Гранта» автоматически перешло бы к другому, и у Киллиана больше не было бы причин давить на Дилбека.
«Ну да ладно, – сказал наконец себе Молдовски. – Что сделано – то сделано. Трое ямайцев уже отбыли восвояси. В следующем месяце поблизости от Монтего-Бей произойдет страшная дорожная авария, после которой останутся только трупы. А в бортжурнале „Гольфстрима II“,
Телефон прогудел дважды, прежде чем Молди снял трубку. Подойдя к широкому окну, он устремил взгляд в атлантические дали. Под серым, затянутым тучами небом океан тоже выглядел серым и неприветливым. Там, за этими перистыми водами, за линией горизонта, в Нассау, на другом конце провода находился человек, с которым сейчас разговаривал Молди. Это был банкир из местных, выросший и учившийся в Лондоне, но все же сохранивший мягкий акцент, свойственный жителям этих благословенных островов. Он сообщил Молди, что известные ему деньги уже получены телеграфным переводом.
– Что теперь с ними делать? – спросил он.
– Да что хотите, – последовал ответ. – Мы могли бы вложить их в какую-нибудь трастовую компанию, – предложил банкир.
– Мне все равно. Можете оставить их себе. Скажем, купите себе на них новый «хэттерэс».
Банкир не смог сдержать нервного смешка.
– Но ведь мистер Мордекай наверняка оставил какие-нибудь указания.
– В общем-то, нет.
– Но, сэр, там же более восьмидесяти тысяч долларов! Уверен, мистер Мордекай рассчитывает, что они будут вложены в какое-либо стоящее и надежное дело. – Банкир помолчал. – Что, может быть, существует какая-то проблема, о которой мне не известно?
– Нет, ничего такого. Трастовая компания – это хорошо, мистер Картрайт.
– Если только мистер Мордекай не собирается часто пользоваться этим счетом.
– Нет, – ответил Молдовски. – Совершенно определенно не собирается.
Он поблагодарил мистера Картрайта и повесил трубку. Телефон тут же загудел снова. Звонили снизу – Эрб Крэндэлл приехал и хотел подняться. В ожидании него Молдовски достал другой стакан. Однако Крэндэлл не был расположен к выпивке. Чуть ли не с порога он заявил, что готов послать к черту Дилбека вместе с его предвыборной кампанией.
– Погоди, погоди, Эрб, – остановил его Молдовски. – Давай по порядку.
Крэндэлл продолжал стоять, скрестив руки на груди.
– Я все время повторял тебе, Малкольм: Дэви – просто бомба замедленного действия. Так вот, теперь часы уже пущены.
Молдовски в душе порадовался, что начал пить уже с утра.
– Что он вытворил на сей раз?
Крэндэлл поведал ему о тайной миссии, которую ему пришлось выполнять в прачечной.
– О Господи, – вымолвил Молдовски. – Это и правда серьезно.
– Это только начало, Малкольм! Ему же этого мало.
– А что еще ему нужно?
– Да он просто помешался на этой стриптизерше!
Молдовски прищурился.
– Так что ему надо – еще ошметков от белья?
– Не только.
И Крэндэлл рассказал, что надумал конгрессмен Дилбек. Выслушав, Молдовски отхлебнул коньяку, но, не проглотив, покачался на каблуках, покуда горло у него не загорелось.
– Он и правда свихнулся, – хрипло сказал он. – Целиком и полностью.
– Благодарю вас, доктор Фрейд. – Крэндэлл подошел к бару, достал банку ледяного пива и, приложив ее ко лбу, покатал туда-сюда, после чего рухнул в кресло, спиной к величественной океанской панораме.