Стриптиз
Шрифт:
Осторожный или более бюрократически продвинутый, поднаторевший в придворных интригах человек — здесь бы остановился. До выяснения подробностей «особых отношений» между князем Андреем и Воеводой Всеволжским. Радил, в силу своей рискованности и привычке к автономности, пошёл в «эскалаторы» — на обострение.
Даём описание утёкшего городецкого Драгуну.
— Э… Да. Был такой. Только назвался костромским. Их трое было. Двое-то — точно костромские. Как Феодор Кострому сжёг, так они
Ага. Забавно. Подались «на Низ», да в Городце зацепились. Пережили спокойно проход епископского каравана. А епископ-то — костромских давил-топил-вешал. Но, придя в Городец, почему-то, беглых костромичей не сыскал. Радил не выдал? Они там грозу спокойно пересидели, обустроились, поди. И после, уже зимой, с чего-то подались во Всеволжск…
Бывает. Обстоятельства у людей — разные.
— А третий кто?
Подымаем записи.
— Есть такой. Толковый мужик, грамотный. На Керженце в десятских строителей трудится.
— А попутчики его?
— Костромичи-то? Один тут доски трёт, другой на Теше дерева валяет.
Взяли тихонько «доскотёра», показали ему, чисто для разговору, голову епископа Феодора в банке. Мужичок впечатлился, закрестился, понёс пулемётом — только записывай:
— Не губите! Я ж ничего худого…! Христом богом клянуся! Бес попутал!
Когда «десяцкого» с Керженца привезли — основное было уже понятно.
— Непохож, однако. Тебя ж Урюпой зовут. По-новогородски: неряха, разгильдяй, замарашка, хныря, хныкала, нюня, рева, плакса. А ты — одет прилично. Да и такую морду зверячью довести, чтобы хныкала да плакала — дашь ума.
Походил вокруг. Здоровенный, чуть сутулый мужичина. Перебитый нос, челюсть… хоть гвозди заколачивай. Из такого звероподобного бандюгана истину силой вынимать… Можно. Но возни будет немало.
— Мне с тобой, дядя, лясы точить — неколи. Про злодейства твои — всё понятно. Судьба твоя — в Боголюбовском застенке песни петь. Разница: или я отпишу князь Андрею, что ты злодей закоренелый, или — что злодей раскаивающийся.
Чисто для знатоков: по нормативам при дознании в застенке — признание не означает прекращение пытки. Оно должно быть в точности повторено ещё дважды. Тоже под пыткой.
— Не. Не надо. На Руси мне — смерть. Погибель мученическая. Лучше — сам голову сруби. Топором только.
Дальше я просидел ночь в роли исповедника.
Человек… с разнообразным жизненным путём. Подобно Генриху Штадену, напал на соученика с шилом. И нанёс ему «множественные ранения». Глупая подростковая ссора. С тяжёлыми пожизненными последствиями.
Родня его прокляла. Когда изгоняли из родного города, шурин, вышедший с ним к воротам, взял ветку и сказал: «Дай-ка я взбороню дорогу так, чтобы Урюпа не мог ее отыскать».
Тать, душегуб. Конокрад, поджигатель. Разбойник, святотатец — церковь ограбил, попа зарезал… Сбежал из-под стражи в Ярославле, прибился в Городец. Радил,
Человек жил годами — как зверь лесной. На всякий шорох оглядывался. Последние годы — одной милостью боярина.
Каждый день — как последний. Дожил до вечера — «Господь попустил», утром проснулся — «Богородица смилостивилась». Ни кола, ни двора.
А тут попал ко мне. Где каждого — всякого! — моют-бреют, кормят-одевают. Где: «что было — то сплыло, что будет — сам сделаешь». Где за кусок хлеба соседу хрип рвать не надобно — Воевода корм даёт. Где кафтан парчовый даже и спереть — чисто «лихость показать». Ни продать, ни, тем более, носить…
Понятно, что сотоварищи косятся — злодея по ухваткам видать. Но тут через одного — люди с… с историей. Бригадир взглядом смерил:
— Руки-ноги целые? Мозгой за пни не цепляешь? Вот топор — вон делянка. Валяй.
Валяет. На валке леса работают бригадой. Двое — пилят, двое подсекают да обрубают. Мужик здоровый, не ленивый. Привычка в главарях ходить — есть, навык… «привести к общему знаменателю» — имеется.
Ему на «пьедестал лезть», всех под себя гнуть — не интересно. Что он, подросток прыщеватый, чтобы «вятшизм» свой доказывать? Ему бы потихоньку-полегоньку… пересидеть, не маячить…
Во всяком артельном деле сам собой прорезается «авторитет». Кому-то надо сказать:
— Тут — ты слева… пилу сильнее тащи… теперь — вон та сосна…
Один молчит и делает. Другой — тоже делает, но не молчит. Советует, подсказывает, командует… «Тянет на себя одеяло». Если «не молчит» по делу — к нему начинают прислушиваться.
Не всем такое нравится.
— Почему его слушают, а не меня?!
Возникают конфликты. Их… решают. Кто как умеет. Одному набил втихаря морду — остальные сами поняли, начали шустрее суетиться. Бригада — норму даёт, начальство — присматривается:
— Э, да ты ещё и грамотный?! Будешь десятским.
Карьеру у меня — быстро делают. В нормальной артели в головники выбиться — десятилетия. Обычай такой:
— Твой батя в головниках ходил, твой дед хаживал. Теперь и ты в возраст вошёл. Вон — в бороде седина видна. Прими на себя крест тяжкий — за артель в ответе быть.
Я не против традиций. Но у меня нет столько лет. До «седины в бороде».
Тут Урюпа понимает, что если вести себя минимально прилично: хорошо работать и не убивать по дури всякую не понравившуюся морду, то он уже не «голодный волк в зимнем лесу» с рывком-прыжком на каждое поскрипывание, а уважаемый авторитетный человек. Разговаривают с ним «по вежеству», норовят «-ста» добавить, благодарят за всякую мелочь от души, а не со страхом в глазах — как бы убежать побыстрее.