Ступени
Шрифт:
Я швырнул еще две бутылки. На этот раз старик не убежал: он просто отпрыгнул в сторону легким движением фехтовальщика. Следующие бутылки легли совсем в стороне от цели. Сторож отдал мне насмешливый салют тростью. Я получше прицелился, но кинул свой снаряд слишком сильно. К этому времени сторож уже совершенно перестал обращать на меня внимание. Его местонахождение выдавал только тлевший в трубке уголек. Я расставил вокруг себя оставшиеся бутылки, словно артиллерийские снаряды, и очень тщательно рассчитал расстояние до цели.
На следующий день газеты написали, что старик был убит пивной бутылкой, брошенной ему в голову неизвестным.
Такси быстро промчалось по столичным улицам, мимо партийных комитетов, мимо университета с его историческими статуями, мимо музеев и современных небоскребов, по мосту, перекинутому через реку. Я ехал в аэропорт. Я знал, что вижу все это в последний раз.
Где-то между этими зданиями, между этими памятниками порхали, как стайка мотыльков, двадцать четыре года прожитой мною жизни. Это не вызывало у меня совсем никаких чувств: с тем же успехом это могли бы быть двадцать четыре часа или двадцать четыре столетия. Моя память, кривая и выщербленная, была подобна старой булыжной мостовой.
Аэропорт. Проверка паспортов. Плюшевое кресло в салоне самолета. Взлет. Я сидел и думал о том, что прожитая мною четверть столетия была лишь подготовкой к этому путешествию. Правда, паря в воздухе, я почувствовал себя неловко от сознания того, что за последние годы я не сделал практически ничего, чтобы приблизить мое неминуемое отбытие на другой континент. Но сам отъезд был реальностью. Я чувствовал себя обманутым и ограбленным: столько лет потрачено только для того, чтобы занять место в этом самолете.
Если бы я мог остановить самолет в воздухе, невзирая на ветер и облака и все те силы, которые толкали его вверх и тянули к земле, я бы сделал это. Я сидел бы на своем месте, зажмурившись, бесстрастный, бессильный, словно шляпа, позабытая на полке над головой. Я бы оставался в этом состоянии бесконечно долго, никем не потревоженный и никому не мешающий, подвешенный навечно в точке между прошлым и будущим.
…
…
Самолет приземлился, прокатился по полосе и замер у здания терминала. Я встал и надел свою меховую шубу. Хотя была зима, снаружи шел теплый дождь, похожий на весенний.
Шуба была дивная, из меха сибирского волка, мягкого и серебристого, с огромным воротником и бездонными рукавами. Я купил ее в маленьком городке посреди степи. Я помню, что продавец еще уверял меня, что в такой шубе можно отправиться даже на Северный полюс, что даже на богатом Западе мало у кого есть такая.
От самолета до терминала предстояло идти пешком; с каждым шагом моя шуба намокала все сильней и весила все больше.
Я прошел по длинному коридору к таможенному контролю, оставляя за собой мокрый след. Остальные пассажиры с любопытством смотрели на меня. Больше ни на ком шубы не было, и я почувствовал, что степной продавец не зря был скромного мнения о богатствах Запада. Я получил свой набитый словарями чемодан и уже хотел было пересечь с ним в руках вестибюль аэровокзала, когда внезапно ручка оборвалась и он рухнул на пол, лопнув при этом, словно гигантская раковина, и исторгнув из себя на пол все содержимое. Люди повернулись в мою сторону, дети засмеялись.
Молодежное общежитие
Каждое утро я надеялся, что станет холодно, что пойдет снег и спасет мою шубу от гибели, вдохнет новую жизнь в ее опустившиеся плечи, растянет рукава и наведет новый блеск на некогда лоснившуюся спину.
Когда я отправился искать работу, я надел шубу: ничего другого у меня просто не было. Дождь шел еще несколько дней подряд. Мех превратился в плотно сбитый войлок.
Я провел целый день, пытаясь найти работу по соседству, но поскольку я едва владел языком, мне ничего не предложили. Пришлось обменять на еду последнюю катушку пленки. Я бродил по улицам, все чаще и чаще застывая в трансе перед витринами продуктовых магазинов. Я был очень голоден.
Повсюду была еда, в магазинах, в супермаркетах, но в полупустых их залах вору в меховой шубе вряд ли удалось бы остаться незамеченным. Кроме бдительных очей продавцов там еще имелись и подвешенные под потолком в стратегических точках панорамные зеркала, в которых я видел себя или гротескно увеличенным на фоне гор экзотических фруктов, или расплющенным как сковородка. Мне очень хотелось украсть яблоко или булку, но я так и не осмелился это сделать. Я уходил из магазинов ни с чем, провожаемый удивленными взглядами покупателей.
По вечерам в магазинах собиралось много народу. К этому времени мой голод усиливался, и я становился смелей. Я ходил по какому-нибудь большому супермаркету, нюхая воздух и стараясь не испачкать покупателей своей мокрой шубой. Я высматривал продукты в упаковке достаточно малого размера, чтобы съесть их прямо у стеллажа, и пришел к выводу, что маленькие баночки, стоявшие на полке передо мной, можно спрятать в ладонь, а затем незаметно опустить во внутренний карман шубы. Я подержал в руке холодную баночку, затем поднял руку к подбородку и позволил моим согнутым пальцам направить добычу прямо в карман. Я вышел из магазина с чувством собственного достоинства. В последовавшие за этим дни я посетил немало магазинов. Зная о ценных питательных свойствах черной икры, я крал только ее.
Наконец меня взяли на работу — обдирать краску и ржавчину с судов, поставленных в док. Вербовщик сказал, что работать придется по ночам, поскольку днем в доках по закону могут работать только члены профсоюза. Он объяснил, что профсоюз доволен сложившимся положением вещей, так как более квалифицированная и лучше оплачиваемая работа по покраске полностью достается его членам. А покраска, понятное дело, не может быть начата, пока не удалена старая краска. Удалять же старую краску — работа грязная, и члены профсоюза считают ее ниже своего достоинства.