Суд идет
Шрифт:
С верхнего этажа доносился стук молотков. Это отбивали ручки у какой-то Милосской Венеры. Запахло пережаренным мясом - горели еретики.
– Сейчас гугенотов будут резать!
– радовался Рабинович. А прокурор недовольно ворчал:
– Экое варварство! Я еще понимаю - идолопоклонники, мусульмане, крупные идейные разногласия. А здесь и разницы почти никакой - единоверцы.
– Для вас никакой разницы. А по их непросвещенному мнению, гугеноты, может, дьяволу продались! Ведь нельзя допустить, чтобы два христианства сразу! Это такой же
– Тито - фашист, шпион, американский прислужник!
– Ну да, я и говорю: дьяволу продались.
Их спор был прерван праздничным ликованием. Над осатанелой толпой, лихо раскинув кровоточащие руки, кокетливо изогнувшись на золотом кресте, отплясывал победный танец Иисус Христос.
А вокруг уже шептались средневековые паникеры и нытики. Дескать, за что боролись? Измена! Перерождение! Дескать, от великой цели остались одни средства, она их оправдала, они же ее скомпрометировали.
– А я про что говорю?
– суетился Рабинович.- Каждая порядочная цель сама себя поедает. Из кожи вылезаешь, чтоб до нее добраться, а чуть добрался - глядь - все наоборот.
– Просчитались твои иезуиты, допустили ошибку.
– Ни малейшей ошибочки. Законно. Что цель оправдывает средства - это всякий культур-ный человек понимает. Открыто ли, тайком, но без этого с места не сдвинешься. Если враг не сдается, его уничтожают. Скажете - нет ?
А раз хороши все средства, значит, действуй решительно. Во имя Господа Бога самого Бога не пожалей. Тут ей конец, следующая цель выползает на авансцену истории. Глядите, глядите, гражданин прокурор,- новенькая, как из магазина.
Опять, словно книжка с картинками, распахнулись стены музея. Нарисованные ангелы забили нарисованными крыльями.
– Снова ты мне поповские агитки подсовываешь, - нахмурился Глoбов.
– Как можно, гражданин прокурор. Сплошной Леонардо да Винчи. Индивидуализм. Просвещение. Свободная мыслящая личность. Та самая личность, что взамен Христа утвердилась и постепенно буржуазные порядки кругом себя развела. Но пока - взгляните - разве такая цель не достойна любых средств? Грация, эрудиция, марципан!
– Я не желаю больше смотреть,- отвернулся Глобов, предчувствуя какой-то подвох.
Но Рабинович будто не слышал:
– Во имя этой свободы одна личность другой личности начинает кишки выжимать. Видите, как конкурируют? Теперь и до новой цели недалеко. Во имя коммунизма...
– Замолчи! Останови эту машину! Но было уже поздно.
"Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем..."
Пли!
Глава V
Владимир Петрович достал Сереже гостевой билет, и военным парадом они любовались вместе.
Площадь в танках и в пехоте была видна хорошо. Но главная трибуна осталась далеко сбоку, и что творилось там, Сережа не мог разглядеть.
– Улыбается!
– заметил отец, ухитрившийся каким-то чудом быть в курсе всего. Сережа приподнялся на цыпочки и опять ничего не увидел,
– Да, улыбается и сделал вот так.
– Не так, а вот эдак,- поправила костистая дама, вооруженная театральным биноклем. И тут же заскулила:
– На небо смотрит, сокол ясноглазый! На своих соколят!
Бомбовозы шли сомкнутым строем. В их прямом, тяжелом полете заключалось столько достоинства, что хотелось по-щенячьи опрокинуться на спину в знак покорности и восхищения. Но, прижимая тебя к земле, они были слишком серьезны, слишком заняты своим возвышенным, всепоглощающим делом, чтобы размениваться на мелочи и злорадствовать над тобой. Они, тараня воздух, двигались дальше, к цели, расположенной Бог знает где и по сравнению с которой Сережа - как он сразу понял это - был попросту ненужен. Даже вся эта площадь служила им в лучшем случае временным ориентиром.
Отец уже тормошил его за плечо:
– Куда ты глядишь, Сергей? Левее, левее! Видишь? рукою машет, приветствует демонстрантов.
– Родной! Любимый!
– стонала костистая дама, извиваясь в левую сторону. Казалось, у нее с губ вот-вот забрызжет пена, и Сереже стало неловко за свое равнодушие. К собственному стыду, он до сих пор не сумел отыскать в пятнистой кучке, шевелящейся на трибуне, того, чье гордое имя возбуждало всех, как вино.
Про него шушукались в публике. О нем чревовещали репродукторы. Его портреты разных размеров, очень похожие друг на друга, проплывали через площадь, словно парусные корабли. Демонстранты, проходя мимо, не смотрели себе под ноги, а кривились всем телом назад, чтобы еще раз обернуться к нему.
Но сам он, как это представлялось Сереже, странным образом отсутствовал. Все говорило, что он здесь, а его вроде и не было.
– Увидел, наконец?
– допытывался Владимир Петрович.- Что ты - слепой, близорукий?
Сережа из последних сил вгляделся и к одному голубому пятну, стоявшему чуть в сторонке, добавил мысленно недостающее лицо.
– Теперь вижу.
И, набравшись храбрости, спросил:
– Он кивает, и улыбается, и машет рукой?
– Да, это - он, это Хозяин,- подтвердил отец.
На демонстрацию Юрий не пошел. Он сказался больным и все утро ловил джазы. Приемник - немецкий. Слушай хоть Би-Би-Си. Было весело прыгать вверх-вниз по всемирной шкале.
Парижскую рекламу сменяло нытье арабов. А вот сцепились хвостами две передачи. Какая-то скандинавская кирха транслировала молитвы. Тут же, невпопад, украинское контральто, промытое борным раствором, рассказывало про успехи знатного токаря Наливайки, который выполнил к празднику годовой план.
Пальцы вибрировали. В них тоже бился эфир. Радиоволны - петля за петлей - обвивали шею. В ответ, из живота, из пустой впалой груди, гудело и вздрагивало черное магнитное небо, кое-где прошитое трассирующим писком морзянки.